– Уважаемые бояре и иные люди, мы собрались сегодня здесь, дабы решить судьбу нашего государства, не дать ему погибнуть от рук супостатов безбожных, коих привел сюда еретик поганный, что ныне восседает на троне. Умные люди поговаривают, будто это и не сын Ивана Грозного, а беглый монах Чудова монастыря Гришка Отрепьев, в миру Юрий Богданович, из Галича. Вот мы и порешили, что негоже осквернять наши традиции, нашу святую православную веру, необходимо убрать дьявола, пока мы не погибли наперед.
Татищев выдохнул и уселся на стул по правую руку от Василия Шуйского, который поддержал его речь с требованием от собравшихся как можно скорее рассправиться с поляками, а уж затем взяться за царя.
– Мы посадили его на трон, мы его и свергнем! – проговорил он и поклялся на кресте, что сам добровольно возьмет в руки меч, дабы уничтожить врагов России.
В комнату робко вошел молодой юноша, почти мальчик. Поставив на стол кувшин с вином, он бесшумно удалился. У порога юноша услышал приказ Шуйского:
– Арсений, потуши в остальных комнатах свет, скоро все пойдут почивать.
Мальчик поклонился в знак покорности и вышел, закрыв за собой дверь.
– Итак, – Василий поднялся с кресла, похожего на трон, и проговорил, – завтра с утра идите все, кто сможете помечать крестиком дома, где проживают поляки и остальные иноземцы, дабы направить народ против них, а пока москвичи будут забивать ляхов, мы с воинами ворвемся в новый дворец и убьем царя вместе с его поганной полькой еретичкой. Теперь все вы поклянитесь, что ни единым словом не обмолвитесь с кем бы то ни было о том, что мы сегодня решили.
Присутствующие по очереди целовали крест и произносили слова присяги.
Василий перевел дух и поцокал языком, как бы раздумывая: говорить или нет. Однако же, взяв себя в руки и пересилив тошноту, он проговорил:
– Напоследок хочу сказать вам о еще страшном грехе этого расстриги, коего порешено убить. От доверенного мне человека узнал я, что еретик впал в содомию, – князь сплюнул, брезгливо поморщив лицо, многие присутствующие перекрестились, слово защищая себя от греха, – видели, как Гришка Отрепьев целовался в губы с этим князьком Ванькой из дома Хворостининых, слышали, как они признавались друг другу в любви.
– Теперь понятно, – послышался голос Татищева, – почему Ивана кравчим назначили.
– То-то я смотрю, этот молокосос уж больно дерзок стал в последнее время, – взял слово пожилой, рослый боярин.
– С ним мы потом разберемся, – ответил Шуйский ровным голосом, – не с него надо начинать. Поначалу уберем шляхту вместе с самозванцем, а дальше тот, кто станет царем, очистит дворец царский от скверны.
Под утро Арсений, не спавший всю ночь, вбежал в покои Петра Басманова и, разбудив его, тихим голосом проговорил:
– Милостивый боярин, не гневайся, а только дай сказать тебе что-то очень важное!
– Что случилось? – сонным голосом спросил тот, все еще находясь между сном и явью.
– Шуйский вместе со своими сподвижниками хотят убить царя. Против Димитрия Ивановича заговор.
– Какой заговор? С чего ты решил? – Петр вскочил с постели, не зная, что делать.
Юноша в подробностях перессказал тайный разговор заговорщиков, целуя крест и крестясь в знак правдивости слов своих.
– Ты не врешь? – с подозрением проговорил Басманов.
– Господом Богом клянусь! Сам все слышал, да испугался тут же сообщить тебе об этом.
Боярин стоял подле окна, невольно залюбовавшись предутренним рассветом. Солнце медленно всплывало из-за горизонта, окрашивая небо в золотисто-розовый цвета. Купола храмов и крыши домов блестели в утренних ярких лучах. Оторвав взор от дивного зрелища, Петр сказал самому себе:
– Все таки это случилось.
– Что? – переспросил удивленный Арсений.
– А, ничего, – махнул ему рукой Басманов и приказал немедленно выйти из комнаты, дабы он смог переодеться.
В этот погожий весенний, по-летнему теплый день, Григорий Отрепьев принимал у себя лапландцев, принесших ему ежегодную дань. Одетые в смешные остроконечные шапки, в теплых, ярко расшитых одеждах, в высоких сапогах с загнутыми носами, жители Севера выглядели несколько смешно на фоне дворцовых палат и высшего света, одетого в изящные гусарские костюмы.
Марина, вопреки обычаю, восседала на троне рядом с царем. На ней красовалась золотая корона, голова не покрыта, французское светло-зеленое платье плотно облегало ее осиную талию и тонкие ручки, на которых, переливаясь всеми цветами радуги, блестели браслеты и перстни с драгоценными камнями. Григорий, тоже весь в златотканных одеяниях, тихим шепотом переводил слова, сказанные через переводчика послом саамов:
– Они рады приветствовать царя и царицу в добром здравии, готовы служить верой и правдой императору Димитрию Ивановичу. В знак почтения они прислали дань, что возложена на них, и подарки.
Слуги внесли в тронный зал шкуры пушистых зверей, оленьи рога, замороженную северную рыбу и многое другое. Глядя на скромные дары, царь слегка усмехнулся – не многое получишь от жителей Севера, но то, что лапландцы платят дань и служат ему опорой, уже неплохо.
