Господи, что за мысль об Оригинале? Что в ней правда и что защита?.. А ведь окажись он прав, и нету наших Гримера и Музы. И нету Сотых, и нету Председателя, и нету этих сменных иллюстраторов. И все, уже, кажется, переиграл Великий Таможенника, хотя, видит Бог, Таможенник тот в этом не принимал никакого участия. И тонкий расчет, что иллюстраторы, зная теперь свою обреченность, готовы, наверное, выслужиться перед Великим, — махнул Великий рукой, чтоб, мол, иллюстраторы показали подлинную степень подобия. Но уж слишком запуганы были бедолаги, и вреден лишний страх в таком деле. И никто им не подсказал, как было поступить в этом случае. И зажгли они прежние цифры, в таком страхе ум — глуп. И еще более почувствовали себя обреченными. И пошел маленький паровозик, пыхтя своими крошечными колесиками, словно тень того — Таможенником пущенного. Дави… ууу… зачастили сердечки сидящих в зале, вот они, цифры. Они-то все знают. Встал зал и зааплодировал. В такие минуты только цифрам и веришь, не тому, кто мгновенье назад был Великим, а Таможеннику, Председателю, которые, лицом к залу стоя, ответили на овацию. И ничего не было слышно в этом единодушии еще долго. Но если вы думаете, что все были так уж единодушны, то ошибаетесь — были и другие. Но дело не в том, что эти другие верили Великому больше, чем цифрам, им вообще этот Великий был до лампочки, а слишком много у них накопилось ненависти к тому, что десятилетиями они почти не меняют мест и торчат вот здесь вверху и пользуются последними девками, носят плащи худшего цвета, хотя чем черные лучше белых? Убей Бог, никто этого не знает. Наверное, только тем, что их носят имеющие имена. И вот они, у кого перекопилось ожидание, вдруг не выдержали, так бывает, когда слишком сжимаешь воздушный шар, он деформируется молча, и вдруг — хлоп. Забуксовал поездишко. — Слава Великому!.. — взорвались как будто ракеты в последних рядах, погорели, помедлили огни, и вот замелькали вспышки — все ниже и ниже — «слава!»..
И поднялись кричащие… Кажется, весь зал сейчас встанет, но ракеты — они и есть ракеты! Помедлил Таможенник, пока догорели, руку поднял — и остались стоящие с разинутыми ртами, губы шевелятся, а звука нет. А сверху свет вспыхнул, и тут уж сразу видно, кто — кто, стоящие на свету, как вор, освещенный хозяином, застыли и не шевелятся. И тут совсем пропал весь энтузиазм… А уж по рядам заскользили как тени хором люди, выводя кого силой, кого уговором — из стоящих, застывших, обнаруженных светом.
Очнулся Великий, когда увидел это, прошла обида. Все, о чем ему ум кричал, услышал наконец… Обмяк…
Сам себя дал увести. Чтобы камень песком не растаял, пока не поздно…
А Таможенник спешит — место, где зараза вытекала, надо жечь каленым железом. Его ум тоже в работе, у него не обида — у него расчет. У Таможенника задача, тут не до эмоций. А уж когда Великий такой фокус выкинул, мало расчета, вдохновенье нужно, и пришло вдохновенье; не на операционном столе, не после поправок гримеров, сейчас желающие свободные номера займут…
Хорошая плеть, и рубец на коже и радость на роже — и уже лепятся слова из его рта, становятся каждому в зале понятны и очевидны. Места свободны, и их можно занимать в зависимости от силы, а лицо потом доведут. И сразу — хлоп свет. И только на сцену луч широкий, в аккурат как сцена.
А что происходит в зале?
Вроде никто не видит и никто не знает. Да и действительно, разве что и кто разберет. А там — представь себе собак с полтыщи! — голодных, лютых, сильных, которых засунули в клетку, а клетка прочная и узкая, а вместо пола — змеи. От удавов до гадюк. И что там происходит? Ясно? Только одна особенность — молча. А в первых рядах тишина. Они вроде как ничего и не слышат. Только вот неудачную горемычную пару, метившую в Главные, из первого ряда (она-то чем виновата) вывели бесшумные люди, и на их место уже кого-то другие бесшумные люди перевели. И все так тихо и культурно. Так бывает в кинотеатре, когда фильм идет и ночные совы разводят опоздавших по свободным местам. В полной темноте.
XXII
А на сцене уже наши Сотые. У него улыбка такая, что рожа возле ушей рвется, и у Сотой руки дрожат так, как будто она — согрешившая весталка, стоящая на краю ямы, и вот-вот ее на дно опустят. А над головой у них цифры подобия такие, что и поверить нельзя. А в зале в это время места свободные «занимают» и забыли, что Оригинал существует. А ведь кто знает больше, чем Великий? Но, с другой стороны, может, кто и не забыл, но сейчас не до этого, не упустить шанс — номер сменить. Хороший ход придумал Таможенник, молодец, голова все-таки. Еще есть в пальцах беглость, если мозг с пальцами сравнить, а зал с инструментом, хорошо сыграл… До сих пор в тишине сопенье и стоны, как в подушку, как зарницы на краю горизонта, как всполохи поблескивают. А у Музы сердце от этой победы все внутрь самого себя вжалось, как будто розу ей там прислонили. У Гримера тоска вместо радости. Ну да ладно, никто ведь никогда не верит первым ощущениям, завтра проспятся и все будет иначе.
