Луна взошла около десяти часов, и такой огромной и великолепной медвежонок не видел её ещё ни разу за всю свою недолгую жизнь. Свет её, стекая с горных вершин, как лесной пожар, охватил Скалистые горы таинственным красным пламенем. Вся низина реки была освещена почти как днём. Небольшое озеро у подножия горы тихо мерцало, а питающие его ручейки, которые сбегали с гор из-под тающего на высоте тысячи футов снега, низвергались вниз сверкающими каскадами, в которых лунный свет дробился и играл, словно это была искрящаяся алмазная россыпь.
Там и сям пестрели кустарник, пихты и ели, как будто нарочно высаженные здесь. На вершине заросшего зеленью склона горы, невидимое для глаз Тэра и Мусквы, спало стадо горных баранов.
Мусква бродил с Тэром, обследуя чащи кустарника, чёрные тени сосен и елей, берег озера. Здесь он обнаружил лужицу жидкой грязи, которая оказалась просто спасением для его измученных ног. И в течение ночи медвежонок раз двадцать забирался в неё.
Даже на рассвете Тэр всё ещё, казалось, не торопился уйти отсюда. Солнце уже было довольно высоко, а он всё блуждал и блуждал по лужайке и по берегу озера, выкапывая попадающиеся коренья, набивая брюхо мягкой травой. Мускве, который позавтракал луковичками кандыка, это было по душе. Он только не понимал, почему Тэр не заберётся в озеро и не нашвыряет оттуда форели. Медвежонок ещё не знал, что рыба водится не во всякой воде.
В конце концов он сам отправился на рыбную ловлю и сейчас же преуспел, нарвавшись на одетого в твёрдый панцирь чёрного водяного жука, который впился ему в нос своими острыми, как иглы, клешнями, исторгнув из груди медвежонка отчаянный вопль.
Было часов десять, и в залитой солнцем ложбине медведю стало жарко, как у печки, в его толстой шубе. Тэр бродил меж скал около водопада, пока не обнаружил прохладное местечко. Он отыскал небольшую пещерку, в которой было холодно, как в погребе. Всё вокруг неё – и шифер, и песчаник – было тёмным, холодным, скользким от множества струек талой воды, сбегавшей с горных вершин. Именно такие уголки выбирал обычно Тэр в жаркие июльские дни. Но Мускве здесь казалось темно, мрачно и в тысячу раз менее приятно, чем на солнышке. Часа через два он оставил Тэра в этом холодильнике и принялся обследовать уступы, не имея ни малейшего представления о том, как они опасны.
Несколько минут всё шло прекрасно. Затем медвежонок ступил на зелёную шиферную плиту, по которой тончайшей прозрачной паутинкой стекала вода. Точно так же бежала она по этой плите уже сотни лет и отполировала её, как жемчужину. Плита стала скользкой, точно её смазали жиром. Мусква и опомниться не успел, как ноги у него разъехались, и в следующее мгновение он уже скользил вниз, прямо в озеро, до которого было футов сто.
Он нёсся кувырком через мелкие лужицы. Точно мячик, перелетал через крохотные водопадики. У него даже дух захватило. Он ослеп и ничего не соображал от испуга. С каждым ярдом скорость его падения всё возрастала. Его душераздирающие вопли разбудили Тэра.
На том месте, где потоки с гор спадают в озеро, образовался отвесный обрыв. И Мусква перелетел через него, причём инерция его падения оказалась так велика, что медвежонка швырнуло с разгона чуть ли не на середину озера. С громким плеском шлёпнулся он в воду и скрылся.
Он погружался всё глубже и глубже во тьму и холод, туда, где нечем дышать. А затем спасательный пояс, надетый на него самой природой – его жир, – снова поднял его на поверхность, и медвежонок забарахтался, хлопая по воде всеми четырьмя лапами
Это было его первое плавание. На берег он выбрался совершенно обессиленный и измученный. И, когда Тэр спустился со скалы, медвежонок всё ещё лежал, тяжело дыша.
В своё время мать Мусквы задала ему хорошую взбучку, когда он напоролся лапой на иглу дикобраза. Она наподдавала ему за каждую подобную оплошность, считая трёпку лучшим лекарством. Воспитание медвежат и состоит главным образом в подобного рода поучениях, и, окажись мать Мусквы сейчас здесь, она бы снова проучила его таким же образом. А Тэр только обнюхал медвежонка, убедился, что тот цел и невредим, и тут же занялся откапыванием кандыка.
Не успел он доесть только что вырытый корень, как вдруг замер и с полминуты простоял в неподвижности, как статуя. Мусква, вскочив и отряхнувшись, тоже прислушался. Оба медведя что-то услышали. Легко, неторопливо Тэр выпрямился, встав на задние лапы. Он повернулся на север, уши его насторожились, чуткие ноздри напряглись. Он не почувствовал никакого запаха, но зато услышал!
Доносился еле различимый незнакомый звук, которого здешние горы ещё не слышали. Лаяли собаки. Минуты две Тэр сидел на задних лапах. Ни один мускул его гигантского тела не шевелился, только ноздри чуть вздрагивали. Сюда, в низину, в эту глубокую впадину под горой, даже звуку трудно было проникнуть. Мгновенно опустившись на четвереньки, гризли полез вверх по зелёному склону горы, на вершине которой прошлой ночью отдыхало стадо горных баранов. Мусква кинулся за ним.
