Этим людям не было дела до жизни и смерти Снежаны. Для них она была лишь одной из жительниц Хрустального. Пришла — и ушла, была — и нет. Ничего не поделать, и Глеб понял, что остается одно — написать Юлику Горскому.
Выйдя на кухню заварить чай, он спросил Муфасу:
— Послушай, а вы со Шварцером до концерта доехали?
— Когда?
— Ну, после Снежаниного дня рождения.
— Да, конечно, — сказал Муфаса. — Сразу у дома поймали тачку. А что?
— Нет, ничего, — ответил Глеб и вычеркнул Шварцера из числа подозреваемых.
В Калифорнии было раннее утро, но Горский откликнулся почти мгновенно, и через четверть часа они уже беседовали на IRC. По счастью, у Горского были установлены русские шрифты, так что общение шло кириллицей. Глеб, передав приветы от Антона и Олега, коротко рассказал о смерти Снежаны и о логе, который прочитал сегодня.
— То есть это het попросил ее выйти? — уточнил Горский.
— Да, — ответил Глеб, — но я не знаю, кто это такой.
— Формально то, что он попросил ее выйти, ничего не значит, — написал Юлик. — Попросить мог один, а убить другой. Но все равно, хорошо бы понять, кто это.
— В квартире было восемь мужиков, — ответил Глеб. — Антон, Шаневич и Арсен были на кухне; остаются Луганский, Ося, Бен и Андрей. И я, конечно. Четверо подозреваемых, одним словом.
— Я все равно не возьмусь, — написал Горский. — Я не особо люблю все эти детективные расследования.
— Я тебя понимаю, — быстро печатал Глеб, — но, знаешь, мне обидно: всем просто дела нет. Менты сказали — какой-то пьяный или наркоман, все и поверили. С одной стороны, понятно: убийца же — один из них.
— Дело не в этом, — ответил Горский, — просто эти ребята не особо подозрительны. Вот однажды мне уже пришлось столкнуться с убийством, и там участвовали с одной стороны новые русские, а с другой — любители психоделии.
Строчки вылезали на экран порциями и, прочитав реплику Горского, Глеб собрался уже было спросить, что из этого следует, как появился следующий кусок:
— У тех и других паранойя очень высокая — одни все время с бандитами имеют дело, другие — чуть что, на измену садятся. Ну, и в результате — гора трупов, как в «Гамлете».
— Но у меня не паранойя, — ответил Глеб. — Это просто справедливость. Ведь не все равно — кто убил.
— Не знаю. Мне кажется, справедливость обеспечивается законом кармы. И он не нуждается в моей помощи. И в твоей тоже. Да и какие мотивы могли быть у убийцы?
— Деньги, — ответил Глеб, — какие же еще?
Как мог коротко, он рассказал историю несостоявшихся инвестиций Крутицкого в веб-студию Шварцера и журнал Шаневича.
— Снежана могла знать, кто такая эта Марусина. А тот, кто придумал Марусину, мог иметь свои виды на деньги Крутицкого. И не говори мне, что из-за пятидесяти тысяч нельзя убить. В России из-за бутылки убивают.
— Нет разницы, из-за чего убивать, — ответил Горский, — потому что убивают всегда не из-за материальных причин. Даже если сам преступник уверен в обратном.
На следующий день не надо было идти в Хрустальный, и Глеб решил прибраться. Давно этого не делал — под диванами скопились клочья пыли, и летние сквозняки выдували их на середину комнаты. Чтобы все, связанное со смертью Снежаны, выстроилось в голове, надо привести в порядок квартиру, решил Глеб. Странным образом поучения отца, ругавшегося на хаос в Глебовой комнате, через полтора десятилетия сработали.
Даже после урока, который преподала ему Таня, убирать Глеб все равно не любил — и чтобы хоть как-то развлечься, включил музыку. Открыв коробку с кассетами, запечатанную еще Таней, он некоторое время смотрел на аккуратно надписанные им Sony и BASF, и в конце концов выбрал составленный много лет назад сборник Высоцкого. Набрал воды в ведро, включил магнитофон и начал мыть пол, подпевая давно не слушанным, но не стершимся из памяти словам.
Когда-то эти песни много для него значили. Высоцкий умер, когда Глеб перешел в седьмой класс — и пик посмертной популярности "шансонье всея Руси" пришелся на три последних школьных года. Глеб елозил тряпкой и думал о том, что для него и его друзей Высоцкий был символом индивидуализма и свободы. Настоящей мужской дружбы, которая вдвоем против восьмерых. Кто бы раньше с нею ни был, и даже если расклад перед боем не наш. Высоцкий был сакральным автором, его даже под гитару петь было не принято, но сейчас Глеб не смущаясь подпевал: мы Бога попросим, впишите нас с другом в какой-нибудь ангельский полк. Ангельский полк, куда Высоцкий теперь зачислен вместе с Джимом Моррисоном и другими умершими гениями саморазрушения, летавшими под Богом, возле самого рая. Как ни крути, его смерть была первой смертью в истории Глебова поколения — помнится, Емеля приносил в школу толстые тома любительских стихов о том, что на Ваганьково, что ни одного официального некролога, что почти в один день с Джо Дассеном. Всего лишь час дают на артобстрел, всего лишь час пехоте передышки.
