Глеб перебрался на кухню, притащив с собой магнитофон. Вы лучше лес рубите на гробы — в прорыв идут штрафные батальоны. Песня давно перестала быть крамольной, но драйв остался. Леса, вырубленные на гробы. А перед нами все цветет, за нами все горит. Хорошо.
Абрамов в свое время даже написал сочинение о том, что военные песни Высоцкого — лучшее, что было написано о Великой Отечественной. Мол, не страшно, что Высоцкий не воевал — Лермонтов тоже не участвовал в Бородине. Лажа поставила Абрамову тройку: сказала, нельзя даже сравнивать песни Высоцкого с книгами Василя Быкова или Григория Бакланова. И Глеб не стал возмущаться самоуправством, потому что, казалось ему, не стоит протаскивать нашего неофициального Высоцкого в их официальный военный контекст. Он и предположить не мог, что через десять лет Высоцкий станет мелькать на телевидении не реже Олимпийского Мишки в год смерти полуопального барда. Но все равно Глеб смутно чувствовал, что у него самого есть какая-то своя собственная война, отличная и от Быкова, и от Высоцкого. Война эта жила в сердце и пережила перестройку с ее новым каноном (два людоеда, Гитлер и Сталин, делят Польшу и уничтожают свои народы). Подпевая и крики «ура» застревали во рту, когда мы пули глотали, Глеб думал о том, что его все еще коробит, когда Ося говорит «арийский» с интонацией, словно это — медаль, которую он вешает на грудь.
Сделав звук громче, Глеб пошел в ванную. Кассета перевернулась, и Высоцкий запел:
Земной перрон, не унывай
И не кричи, для наших воплей он оглох
Один из нас уехал в рай
Он встретит Бога, если есть какой-то Бог
Это были песни из "Бегства мистера МакКинли". Погода славная, и это главное. Огромные, десятиминутные баллады про американский футбол, про насилие и оружие, про неназванных по имени хиппи. И финальный аккорд, почему-то записанный на этой кассете в самом начале:
Вот и сбывается все, что пророчится,
Уходит поезд в небеса, счастливый путь
Ах, как нам хочется, как всем нам хочется
Не умереть, а именно уснуть
Будущее оказалось не похожим на рай, и напророченное не сбылось. В этом наставшем будущем Высоцкий был странным и неуместным — динозавром, реликтом ушедшей эпохи. Пятнадцать лет назад думали, что он именно уснул; оказалось — все-таки умер.
Хотя Горский фактически отказался помогать в расследовании, беседа с ним все как-то упорядочила в Глебовой голове. Вылив грязную воду и выключив магнитофон, Глеб достал лист бумаги и написал на нем имена всех участников событий. Потом соединил стрелочками Снежану и Андрея, Нюру и Крутицкого. Себя соединил со Снежаной и Нюрой. В самом деле, получалась сеть, где Снежана и Крутицкий связаны через двух человек. Был еще таинственный het, который спал со Снежаной и, вероятно, имел виды на деньги Крутицкого. Была Марусина, которая тоже как-то в эту сеть включена. Воспользовавшись, как учили в школе, бритвой Оккама, Глеб предположил, что het и Марусина — один человек. Стало легче, хоть и ненамного. Четыре кандидатуры, но Андрей не может одновременно быть Undi и het, а значит, исключается из списка подозреваемых.
Оставались Луганский, Ося и Бен. Приятно, что Шаневич и Арсен исключаются по двум причинам сразу: они сидели на кухне и еще задолго до убийства говорили, что не ходят на #xpyctal. То же касается Антона — Снежана встретила его всего за несколько дней до смерти и, даже если и переспала с ним, вряд ли успела ввести его в круг виртуальных поклонников.
Нарисованная Глебом сеть до ARAPNETа все-таки не дотягивала: исчезновение Снежаны явно нарушало связность. Какая все-таки глупость эти ее идеи про IRC-канал, сеть любовников, виртуальные личности и Интернет, подумал Глеб. Какой-то детский сад. Точнее — школа.
Он вспомнил, что однажды уже рисовал похожую схему — больше десяти лет назад, когда пытался разобраться в отношениях внутри класса. В центре была Марина, к ней тянулись стрелочки нежных привязанностей от Вольфсона, Абрамова и Чака. Линия между Мариной и Иркой была перечеркнута, как и линии между Чаком и Вольфсоном с Абрамовым, что означало — конец дружбе. Самого себя Глеб тогда изобразил чуть в стороне, соединенного одинокой стрелкой с Оксаной. Тогда ему казалось, что он совсем не участвует в потрясших его класс событиях. А сейчас он в самом центре.
Он снова посмотрел на схему. Луганский, Ося и Бен. Начать следует с Луганского — хотя бы потому, что Глеб знает его хуже всех.
Телефона Луганского никто не знал, но Андрей продиктовал е-мэйл. Борис ответил неожиданно быстро, словно, подобно Глебу, сутками сидел за компьютером. "Впрочем, почему нет? — подумал Глеб, открывая письмо. — Человек богатый, может себе позволить. Для него, небось, полтора доллара в час — не такие уж большие деньги".
Луганский пригласил Глеба к себе домой. Живет он в центре, минут пятнадцать ходу от Хрустального, во дворе большого дома на Тверской. Звонок не работает, надо дернуть за длинный шнур, который свешивается из окна третьего этажа.
