Ты веришь в судьбу, Гл? Я никогда не верил. То есть, став взрослым, — никогда. Я старался все делать сам — деньги, которые я зарабатывал, женщины, которых я добивался, все, что мне досталось, — я всем был обязан только себе. В мире, который я построил, не было места судьбе. И вот она о себе напомнила, появившись в облике Маринки Царевой.
Вероятно, я бы не поверил ни в какую судьбу, если бы не это ощущение мексиканского сериала. В сериале должна быть судьба, как же без нее?
Я сразу предложил Маринке денег. Она, конечно, отказалась, но я взял с нее слово, что если ей понадобятся деньги, она обязательно со мной свяжется.
Она позвонила в начале июня, за несколько дней до выдачи зарплат в конторе. И сказала, что Алеше надо срочно ложиться на операцию, и послезавтра надо внести всю сумму. Что такой случай бывает раз в жизни, и если она его упустит, придется ждать еще год. Она, конечно, сказала, что если у меня нет денег, то ничего не попишешь.
У меня в самом деле не было денег, зато они были на счету "Лямды плюс". Через неделю должна была пройти та самая проклятая сделка, и деньги, так или иначе, появились бы — так что я не дергался, что ребята останутся без зарплаты. Всего-то навсего перетерпеть неделю. Я снял деньги со счета — и отдал ей.
И тут я смалодушничал и уехал с Иркой в дом отдыха. Мне уже было с Иркой неинтересно, но уезжать одному как-то глупо. Как я представил себе, что захочу потрахаться и пойду на дискотеку баб снимать — самому смешно стало. Не тот возраст уже, сам понимаешь. Пора бы остепениться. А с Иркой у нас был брак в своем роде, без страстей, дружеский, как дружеский секс. Думаю, Емеля знал и не имел ничего против.
Короче, я смалодушничал. Меня не было в Москве, когда все началось, и я профукал момент, когда пришел пиздец. Можно сказать, не услышал звонка (ты еще помнишь, в школе была загадка: "звенит звонок, настал…". Я в последнее время часто школу вспоминаю — вероятно, свободного времени много).
Ведь я ни в чем не виноват, правда? Я хотел помочь Маринке, но погубил Емелю. Когда мы учились в школе, Вольфсон как-то втравил меня в бесплодную дискуссию о том, могут ли благие помыслы породить катастрофические результаты. Вольфсон тогда говорил, что на некотором уровне — он почему-то называл его уровнем магии — в основе каждой катастрофы лежит какая-то червоточина. Нарушение запрета, сбой программы, что-то в этом роде. И сейчас я пытаюсь понять, где эта ошибка.
Вероятно, в истории с Чаком. Потому что если бы я тогда не сделал того, что сделал, — ничего бы не было. Чак был бы жив, Маринка вышла бы за него замуж, и все бы у нее было хорошо.
А может, виной всему Вольфсон с его дурацкими книжками и идеями. Мне это все никогда не нравилось — ты, небось, знаешь.
Вижу, я что-то разошелся. Пора и честь знать.
Пока.
Твой ВА
PS. Ты спрашивал, как меня найти. Очень просто: сначала надо доехать на автобусе от «Речного» до «Шереметьево-2», потом немного самолетом, а там еще немного на машине. Даст бог, так когда-нибудь и случится.
Глеб перечитал письмо дважды, ругаясь на транслит. Ему было приятно, что Витя ответил так подробно, хотя, скорее всего, Абрамов писал для самого себя. Странно, подумал Глеб, почему он считает себя виноватым в смерти Чака? Глеб вспомнил тело Снежаны и иероглиф, и, нажав «Reply», написал ответ:
Привет, Абрамов!
Спасибо за письмо, просто не ожидал такого. Не казнись, мало ли что в жизни выходит не так. Думаю, никто не виноват — кроме разве что тех сук, которые кинули вас на деньги. Боюсь, как раз они не испытывают никаких угрызений совести.
Забавно, но как раз сегодня я вспоминал Марину и Чака по одному странному поводу. Я, кстати, так и не знаю, что там у вас случилось. Что за книги читал Вольфсон? Чем ты так виноват перед Чаком? Я, честно говоря, думал, это наша общая вина, или, на худой конец, вина одной Маринки.
Впрочем, все это сейчас неважно. Важно, что ты в безопасности — там, за автобусом, кордоном, самолетом.
Пиши.
Твой
Гл.
Перед тем, как отправить, Глеб перечитал свое письмо и порадовался последней фразе. За автобусом, кордоном, самолетом. Красиво, что ни говори, подумал он.
1984 год. Март
Оксана первая ей сказала:
— А ты знаешь, что это Чак заложил Вольфсона?
Только она одна в классе называла его Лешей, для всех остальных он был Чак, и потому каждый раз, услышав прозвище, Марине приходилось про себя его переводить.
Большая перемена. Ребята, ошалев, гоняли по коридору как маленькие, играя в футбол пластмассовой заглушкой от парты. С легкой руки химички их называли «штучками»: она как-то сказала: "Перестаньте отбивать штучки от парт", — так и повелось.
Марина сбежала покурить на улицу — и учителя, и ученики ходили курить к гаражам. Иногда Белуга или Лажа вдруг устраивали рейд, все прятали сигареты, словно вышли свежим воздухом подышать, да посмотреть на тающий весенний снег. Марина знала, что они в своем праве: что им скажут учителя? Что нельзя курить на территории школы? Так они уйдут за ворота, только хуже будет.
