Марина накинула куртку, взяла сумку и вышла. Уборщица недовольно крикнула вслед что-то про сменную обувь, но Марина ее окрик проигнорировала. Оксана и Света уже стояли на задворках школы у гаражей, прямо за яблонями, на которых осенью вырастали маленькие, с конфету, яблочки — ребята их рвали на переменах. Белуга как-то увидела и разоралась: "Прекратите немедленно, что вы здесь делаете?", а Леша ответил: "Собираем плоды продовольственной программы", — и яблочки с тех пор так и называли — "плоды продовольственной программы".
Обычно Леша тоже приходил курить к гаражам, но сегодня не пришел. Марина волновалась: в последнее время что-то явно было не так, он нервничал, злился, она даже думала — не разлюбил ли? На днях они шли вчетвером после школы с Глебом и Феликсом, решили купить мороженого — ягодное за 7 копеек, уникальный случай. А Леша, как всегда, решил выпендриться и купить ей «Бородино» за 23. Сказал в окошечко:
— Мне, пожалуйста, "Бородино", — а Феликс тут же подхватил:
— И коньячку еще двести грамм!
Леша почему-то рассердился, развернулся и на Феликса рявкнул: мол, это не шутки, так можно залететь по пустякам, надо понимать, где находишься.
Марина не поняла, с чего сыр-бор, но Глеб тихим шепотом пояснил, что про коньячок — цитата из какой-то запрещенной песни. Ребята вечно играли в эти дурацкие игры, притворялись подпольщиками, передавали друг другу машинопись и кассеты. Марина как-то пробовала слушать Галича, но запись была плохая, слова разбирались с трудом, и вообще странно, как можно относиться ко всему этому всерьез. Марина куда больше любила "Машину времени", а из всего Самиздата прочитала только "Лебединый стан" Цветаевой — потому что вообще любила Цветаеву, особенно любовные стихи. Иногда она говорила, что ее назвали Мариной в честь Цветаевой, но это, конечно, неправда: ее назвали Марианной в честь матери отца, которую Марина в сознательном возрасте и не видела.
Света по всегдашней своей глупости вышла без пальто и уже замерзла. Докурив, она бросила окурок в снег и побежала назад. Марина проводила ее взглядом, выдохнула голубоватый дым и вдохнула теплый весенний воздух. И тут Оксана сказала:
— А ты знаешь, что это Чак заложил Вольфсона?
Вольфсона арестовали месяц назад, на Феликсов день рождения. Арестовали, впрочем, — громко сказано: к нему пришли, отвезли куда-то (он говорил "на Лубянку", но скорее всего — в РОНО или в милицию), поговорили и выпустили. Несколько дней Вольфсон ходил напуганный и гордый, по секрету рассказывал, что его приехали брать на двух машинах: знали, что он когда-то занимался каратэ и может оказать сопротивление. За что забрали, не знал никто, но потом начались вызовы к директору прямо с уроков, шушуканье по углам, классный час об усилении идеологической бдительности. Даже Марина, думавшая в основном о Чаке, заметила, что творится неладное. Как-то раз спросила Лешу, не знает ли он, в чем дело, — но Леша отвечать отказался, даже огрызнулся, что случалось теперь все чаще.
— Что значит — заложил? — спросила Марина.
— Все говорят, что когда его Белуга поймала, ну, за стихи, он, чтобы от него отстали, рассказал все про Вольфсона.
— Все — это что? — спросила Марина.
— Я не знаю, — ответила Оксана. — Все — это все. Наверное, про Самиздат или еще что-нибудь.
— Ну, правильно, — сказала Марина. — Я всегда говорила Вольфсону, что он доиграется.
Она докурила сигарету и спросила:
— А кто так говорит?
— Да все, — ответила Оксана. Прозвенел звонок, и они побежали к школе. Следующим уроком была математика, а математичка не любила, когда опаздывают.
Обычно они начинали целоваться еще в лифте, но сегодня что-то было не так. Леша нервничал, злился: казалось, тронь — искры посыплются. Но когда они прошли к ней в комнату, сам стянул с Марины свитер. Никто уже давно не ходил в школу в форме: обычно ссылались на НВП, даже когда его не было. Она сняла джинсы, и Леша как-то оживился, быстро разделся, лег рядом. Они стали целоваться.
Леша очень хорошо целовался. Еще в прошлом году Марина перецеловалась на днях рождения и школьных дискотеках со всеми влюбленными в нее мальчиками: с Вольфсоном, Абрамовым, перешедшим в другую школу Кудряшовым и Лешей, который тогда ей совсем не нравился. Честно говоря, с восьмого класса она смотрела на Глеба Аникеева — он был не очень красивый, зато романтично-задумчивый. К сожалению, он не обращал на нее внимания: похоже, втюрился в Оксану. Впрочем, Марина легко его забыла, когда осенью выяснилось, что она, неожиданно для всех, стала первой красавицей в десятом классе. Чак и Вольфсон подрались из-за нее у гаражей, как раз там, где она сегодня курила; Абрамов каждый день провожал до дома. На вечеринках она по-прежнему целовалась то с одним, то с другим, не без удовольствия слушая, как на кухне возбужденно болтают те, кому на сей раз не повезло. Она не чувствовала себя счастливой — хотелось настоящей любви, а не обжиманцев в полутемной комнате под Boney M и КСП из соседней комнаты.
