Поднимаясь в исписанном граффити лифте в Осину квартиру на Рязанском проспекте, Глеб подумал, что за последнее время ни разу ни попадал в нормальное жилье: Хрустальный — смесь офиса и коммуналки, Беновы роскошные хоромы в самом деле превратились в коммуналку, а у Луганского — сквот. Глеб не удивился бы, если б выяснилось, что Ося живет в коммуне или еще в какой временной автономной зоне.
Между тем Осина «двушка» оказалась самой обычной квартирой, похожей на ту, где прошло детство Глеба. Все стены большой комнаты занимали книжные полки, с книгами на английском и русском, и стелажи с кассетами. На полу, среди детских игрушек, сидел трехлетний малыш. Галя, жена Оси, что-то готовила на кухне. Разве что музыка сменилась, да картинки на стенах: вместо Хэмингуэя был Летов, вместо открыток с видами Парижа — распечатанный на принтере плакат: "Большой Брат все еще видит тебя".
— Я тоже люблю Оруэлла, — сказал Глеб.
— Культовый автор для хакеров, — ответил Ося. — Он был коммунист, ты в курсе?
— Хакеры — это кто вирусы пишет? — спросил Глеб.
— Хакеры — это очень хорошие программисты, — сказал Ося. — Иногда ломают защиты чужих программ, потому что information wants to be free. А вот вирусы, — махнул рукой Ося, — пишут те же люди, что и антивирусные программы. Это как с наркотиками: менты их продают и сами же с ними борются. Собирают, так сказать, двойной урожай.
Осина жена Галя оказалась невысокой худощавой женщиной, с подвижным, остроносым лицом. Слово «девушка» к ней как-то не подходило — хотя она была одноклассницей Оси, от нее исходило какое-то чувство покоя, словно ей было уже за тридцать. Годовалая девочка не слезала у нее с рук и громко кричала, словно подпевая магнитофону. Глеб с трудом разобрал слова — непрерывный суицид для меня — и подумал, что не стал бы ставить своим детям таких песен. Во всяком случае — в младенчестве. Снова мелькнула мысль о Чаке, но Глеб ее прогнал.
На обоях черным фломастером нарисована большая буква А в круге, а рядом с ней прикреплены разные значки — со свастикой, с такой же буквой А, с перевернутой пятиконечной звездой (тоже в круге), с тем же Летовым и еще куча других, которых Глеб не запомнил.
— Что это? — спросил он, показывая на А.
— Анархия, — ответил Ося. — Мы хотели сделать такую композицию, по принципу дополнительности, со свастикой. Типа "все, что не анархия — то фашизм". Никак не можем придумать, как изобразить.
— Послушай, — спросил Глеб, пытаясь вспомнить, где он раньше слышал эту фразу, — я все хотел спросить. Ты же еврей, а вот у тебя свастика, сам говоришь, фашизм… как это все сочетается?
— А что? — сказал Ося. — Нормально сочетается. Нужно просто подходить ко всему с точки зрения геополитики. Евразийские силы можно найти и внутри иудаизма, и внутри нацизма. Вот, скажем, Эвола. Его же нельзя путать с Геббельсом или даже с Хаусхоффером.
Глеб рефлекторно кивнул, как делал всегда, слыша больше двух незнакомых имен подряд. Правда, имя Хаусхоффер показалось ему смутно знакомым, но он не мог вспомнить, где и когда оно ему встречалось.
— Как бы мы не относились к нацизму, — продолжал Ося, почесывая взлохмаченную бороду, — тоталитаризм остается сильной альтернативой всеобщей либерализации. А мы должны поддерживать все, что ей препятствует: нацизм, сатанизм, педофилию, анархизм. Скинов, левых экстремистов, исламских фундаменталистов, неоконсерваторов — всех. Потому что иначе весь мир окажется одной сплошной Америкой.
— А чем плохо быть Америкой?
— Посмотри на него, — сказала Галя. — Похоже, он настоящий либерал.
— В каком смысле? — спросил Глеб.
— Ну, права человека, — сказал Ося, — Сергей Ковалев, Алла Гербер.
— Ну да, — смутился Глеб. — Права человека, да.
Пожалуй, последние пять лет он о правах человека не задумывался. Но когда-то — да, это было серьезно. Сейчас он удивился, что Ося знает имя одного из участников "Хроники текущих событий" — а Глебу казалось, о диссидентах все забыли.
"Права человека" Галя произносила с той же интонацией, с какой приятель Луганского говорил «тусовщик». Даже сохраняя старый смысл, слова со временем меняли свой окрас, хорошее становилось плохим, а важное — не стоящим внимания.
— А разве либерализм — это плохо? — спросил Глеб.
— Конечно, — ответил Ося, — в либерализме же нет вертикали, нет ни Бога, ни красоты. На его основе не построишь ни науку, ни искусство. А в мире должна быть иерархия. Потому что каждый отдельный человек ни на что не годен и только идея способна поднять его над самим собой.
— Ты понимаешь, — пояснила Галя, — что этот тезис не отменяет того, что every man and woman is a star.
— А при чем тут Америка? Там, судя по кино, все в порядке и с Богом, и с иерархией.
— Это фальшивая иерархия, — сказала Галя. — Если американцы — самая передовая нация, то истории пора остановиться.
