Возможно, что нечто подобное – непонятное ураганное смятение, испытал примерно в те же минуты и Павел Васильевич Ефремов, закрывшийся у себя в просторном служебном кабинете, и велевший Софье Павловне ни с кем его не соединять и никого к нему не пускать. Он только что закончил телефонные переговоры с Австралией, и они главу администрации Капустограда расстроили гораздо больше, чем утренний звонок губернатора области, попросту обматерившего Ефремова. А Сергей Николаевич Кобзев не матерился даже тогда, когда Ефремов обвинил земляка-миллиардера в проведении широкомасштабной циничной диверсии, направленной против родного города, всей России, ее золотого морального фонда – ветеранов Великой Отечественной и лично против него, Павла Васильевича. Затем, более-менее успокоившись, Ефремов рассказал, не опуская никаких подробностей, о странном случае, происшедшем вчера вечером на городской пристани, сопроводив описание ударившей в штабель Чудо-Гробов молнии едким замечанием: «Сам господь Бог, видимо, возмутился всем чудовищным цинизмом происходящего и предал вашу, Сергей Николаевич, так называемую «гуманитарную помощь» праведному небесному огню!». На что, находившийся за семнадцать тысяч километров от Ефремова Сергей Николаевич изменившимся (к худшему во всех смыслах этого слова) голосом произнес: «Вы даже не представляете – насколько оказались правы, Павел Васильевич! Но я-то хотел, как лучше, как можно лучше, полагая, что законно пользуюсь официально сделанным подарком человечеству, а на самом деле эту случайную находку нужно было вернуть ее хозяину – Господу Богу. Но он, наверняка, спохватился и сейчас сам активно занимается возвращением утерянной собственности! Бог, как говорится не фрайер, Павел Васильевич! А лично вы никогда не узнаете о том, что выпустили из своих рук не банальные гробы, а – реинкарнационные корпускулы!» – и положил трубку с тем, чтобы уже никогда больше в жизни не звонить мэру Капустограда.
Что означали два слова «реинкарнационные корпускулы», невежественный Ефремов не знал и после окончания разговора с Кобзевым невозможность вспомнить или, хотя бы, угадать значение таинственных слов, довело его до состояния полного неистовства. Помаявшись таким образом с полчаса, Павел Васильевич решил победить неистовство с помощью коньяку, что ему легко удалось сделать – неистовство захлебнулось и камнем пошло ко дну в полу-литре ароматного сорокаградусного напитка…
А Сергей Николаевич положив телефонную трубку, и прервав, тем самым, сделавшийся неинтересным ему разговор с Ефремовым, стоял с пол-минуты в некоторой нерешительности, рассеянно глядя через окно-стену кабинета на белую кипень зацветших Гробовых Деревьев, мягко переливавшуюся под светом полной луны нежными жемчужными оттенками, а затем повторив вполголоса: «Да – Бог начинает возвращать свою собственность!», широкими энергичными шагами пересек кабинет и открыл, стоявший в углу сейф. Из сейфа Сергей Николаевич достал небольшой полиэтиленовый пакетик с сохранившимися в нем десятком серебристых семян и, немного подумав, опустил его в нагрудный карман рубашки. Затем Сергей Николаевич вышел из кабинета.
Он поднялся по винтовой лесенке на крышу главного административного корпуса «X. Y. Z.», возвышавшимся над островом Гробовых Деревьев на добрую сотню метров и подошел к самому краю крыши, чтобы полюбоваться напоследок творением рук своих – потрясающим по красоте видом древесных плантаций. Он знал, что в административном здании, как и на всем острове нет сейчас ни души – последняя группа сотрудников была эвакуирована полчаса назад на материк и поэтому полностью отдался давно не испытываемому восторгу соития своего полного одиночества с трансцедентальными тишиной и величием Сада Бессмертия, приготовившегося кануть в неведомое, в какой-то другой, по всей видимости, свой родной, непостижимый для ограниченного человеческого рассудка, волшебный праздничный мир, где не было места смерти, безнадежной глубокой тоске, гниению и тлену.
