Паровая машина уже работала, периодически спуская с шипением тонкие струйки избыточного пара. От самого парогенератора никакого шума слышно не было.
– Тогда полетели, ты за штурвалом, а я сегодня за наблюдателя, – заявил я, снимая шинель и принимая от денщика меховую куртку, деревянную кобуру пистолета Гоча и ППГС.
Лицо мичмана украсила дурацкая улыбка.
– Да, да… ты за штурвалом, – подтвердил я. – Доверяю. Только оружие не забудь. Вдруг придется на вынужденную садиться.
Мичман махнул рукой, и к нам подбежали штатные заводские механики. А я полез в гондолу на переднее сиденье. Кабиной это сооружение назвать было трудно. Прям самолетик на качелях в детском парке.
– Как пар? – крикнул мичман механикам, закрепляя у себя в кабине автомат.
– Давление достаточное, – услышал я ответ.
– Стопор?
– Свободный.
– Контакт!
Пропеллер с легким скрипом повернулся за моей спиной.
– Есть контакт, – крикнул механик.
– От винта!
– Есть от винта.
Пропеллер закрутился с шуршащим шумом большого вентилятора. Рева мотора, как на двигателях внутреннего сгорания, не было. Не ощутил я и сильной вибрации. Паровоз и тот больше шума производит.
– Колодки убрать, – продолжал командовать пилот.
Механики потянули веревки, освобождая колеса от тормозных колодок.
Самолет двинулся вперед, слегка подпрыгивая на кочках. Набрал скорость на лугу и легко оторвался от земли.
Когда набрали первую сотню метров высоты на пологой глиссаде и пошли на разворот с легким креном, я похвалил летуна.
– Молодец, мичман, хорошо взлетел. Который полет?
– Двадцать девятый сегодня будет, командир, – откликнулся он.
– Обогнал меня уже, – вздохнул я.
Мне самому до смерти хотелось сидеть за штурвалом, но… мое дело сейчас наблюдать местность, на которой предстоит воевать.
– Все равно, командир, вы – первый, – проявил мичман легкий подхалимаж.
– Аэростат привезли? – задал я этот вопрос, чтобы мягко прекратить эти саввадзедунские речи.
– В пути пока. Но к вечеру дотащат. Его стирхами волокут. И компрессор с ним. И лебедку. Там большое хозяйство оказалось.
– Дай бог, дай бог, – вырвалось у меня.
– Командир, неужели вы из этих, которые верят в оставшегося бога?
– Нет. Просто поговорка такая осталась в наших горах. Ушедших богов было много. В древности, приговаривая так, считали, что кто-нибудь из них да откликнется.
Фух… вроде отмазался.
– Все, все, командир, выше не полетим, там облака пойдут сплошняком.
– Какая высота?
– Полтора километра.
– Давай поворачивай к линии фронта, уже не добьют до нас. Но ниже километра не опускайся, чтобы не словить шальную пулю.
– Принял, – отозвался мичман, и биплан, накренившись, стал совершать очередной поворот.
На удивление мы разговаривали в полете, не особо напрягая голоса. Большое преимущество паровой машины перед вечно ревущим двигателем внутреннего сгорания.
Откинул со стенки раскладной столик и, преодолевая завихрения воздуха в открытой гондоле, закрепил на нем зажимами карту. Теперь только от зоркости глаз и внимательности моей все зависит. Но мне не первый раз летчиком-наблюдателем выступать. Правда, на самолете – первый. До того только на дирижаблях. Совсем разные ощущения. На дирижабле чувствуешь себя намного защищенней.
А хорошо мои бронеходы замаскировались. Сверху и не видно совсем. Вот уже показались и наполовину построенные скелеты мостов для наших коробочек, облепленные саперами, как соломинка муравьями.
Увал.
Ближние наши тылы и линии траншей, разделенные нейтральной полосой, запутанной рядами колючей проволоки.
Отметил необычно людные командные пункты противника и махнул мичману рукой, указывая, что надо лететь в ближние тылы врага. Туда, куда скакали посыльные всадники, сверху похожие на юнитов компьютерной игры.
Первая авиаразведка в этом мире состоялась. И провел ее я – Кобчик!
Сели в ста километрах севернее, где у нас заранее был оборудован аэродром подскока с бочками дистиллированной воды, керосина и масла.
Мичман с дежурным механиком колдовали над регламентом обслуживания, а я поднимал карту по записям в блокноте.
Как заранее ожидалось, фронтовая разведка противника не дремала. Вскрыли нашу подготовку к атаке качественно и заранее стягивали резервы и дополнительную артиллерию, вплоть до корпусной. Восьмиорудийную батарею длинных шестидюймовок я сам видел на марше. Шла эта механизированная колонна с запада. Пушки тягали большие угольные рутьеры, густо дымя высокими паровозными трубами. Считай, корпусной резерв бросили против нас республиканцы. И две дивизионные батареи сдвигались ближе к линии наших мостов с севера и с юга. Итого против нас, кроме траншейных малокалиберных пушек и бомбометов (которые республиканцы быстро с нас собезьянничали), будет действовать целых три батареи полевых трехдюймовок. Двадцать четыре ствола. Это не считая тяжелых пушек. Сурово.
С юга от железной дороги не двинулось ни одно орудие.
А вот с севера по рокаде тянулась в нашу сторону еще одна колонна дивизионных пушек. Кого-то на время совсем обездолили на «арту». Сейчас выясним кого.
Кроме артиллерии шли в сторону предполагаемого нашего прорыва пехотные колонны и обозы.
