– Я звонила множество раз. Вы всегда были заняты. Отпуск. Командировки. Круизы. Недели моды. Твой телефон вечно занят, – указываю на папу. Потом – на маму: – А вести диалог с тобой – все равно что слушать оператора телемагазина. Вы можете подумать, что я виню вас, но это не так. Я виню лишь себя. За то, что так долго искала помощь там, где мне ее никогда не оказывали. За то, что так сильно верила в то, что родитель всегда защитит своего ребенка, в каком бы возрасте он ни был. Виню себя за то, что так долго и чертовски сильно любила вас. – Болезненный всхлип вырывается и вибрирует в горле, но я продолжаю уверенно смотреть в глаза людям, подарившим мне жизнь.
– Милая… – хрипит папа, – мы тоже любим тебя. Если бы мы только знали…
– Не стоит, папа. – Я начинаю одеваться. – Я пришла не за тем, чтобы ты уверял меня в том, чего не существует.
– Так зачем ты пришла? – наконец-то подает голос мама, оставаясь непоколебимой.
Я смотрю на нее и стараюсь уловить хоть малейшую эмоцию. Ничего. Гребаная пустота.
– Чтобы задать вопрос. – Я подхожу к ней. – Ты когда-нибудь любила меня? – Она молчит, снимая невидимые пылинки с платья. – Скажи мне, чтобы я наконец-то перестала гнаться за тем, чего никогда не видела. Просто освободи меня, черт возьми!
Я не хочу больше испытывать к ней любовь всем своим сердцем. Всей своей душой и разумом.
– Мы никогда тебя не хотели. Не планировали, что ребенок, да еще и такой сложный, как ты, начнет рушить наши отношения, – стиснув челюсти, отвечает она.
– Валери, это неправда! – обрывает ее папа.
– Господи, да это правда! Если ты настолько слаб, что не можешь сказать ей это в лицо, прикрывая свой зад словами любви, вызванными лишь чувством вины, то я честна. – Мама резко встает на ноги. Вот что вызывает ее эмоции – несогласие отца. – Ты ничем не лучше меня. – Она указывает рукой на папу. – Мы никогда не были образцовыми родителями, и тебе это прекрасно известно.
Ну, они хотя бы это понимают.
Мама смотрит на меня пару минут, и, не запинаясь, произносит:
– Мы никогда тебя не любили, но я всегда старалась это сделать. Просто ты…
– Просто я сложная. Громкая. Яркая. Разноцветная. Меня слишком много.
Я хватаю свою сумку и бросаю последний взгляд на родителей. Папа сидит на кресле и смотрит на меня извиняющимся взглядом, хватаясь за волосы. Он больше не отрицает. Так даже лучше. Не будет повода возвращаться к его словам в попытке найти скрытый смысл.
Мама смотрит на меня ненавидящим взглядом, хотя я ничего не сделала для того, чтобы она меня ненавидела. Им стоит винить и презирать только самих себя за то, что оказались дерьмовыми родителями.
– Спасибо за честность.
Я иду к входной двери, беру свое мокрое пальто и, не оглядываясь, выхожу из дома чужих людей. Лишь в машине мое тело дает слабину. Боль такая сильная, что не дает дышать. Удар ножом от Алекса кажется щекоткой по сравнению с душевной агонией в эту секунду. Но я знаю, что она уйдет. Мне просто нужно ее отпустить. Это всего лишь болезненный процесс детоксикации.
– Ты можешь приехать ко мне? – хриплю в трубку телефона, унимая стук зубов. – Ты нужна мне.
– Конечно, милая, – отвечает Грейс.
Я пришла домой и упала в руки Грейс. Она гладила меня по голове и прижимала к груди, как ребенка, который все еще живет где-то в глубине моей души. Эта женщина впервые подарила мне то самое наивное, но такое материнское: «Давай я поцелую, и болеть перестанет». Мы лежали под пледом и смотрели любимые сериалы, пока я рассказывала ей о событиях последних дней. Она слушала и ни разу меня не прервала, не осудила и не дала непрошеный совет. Грейс просто была рядом телом и душой.
– Никогда не думала, что на старости лет стану матерью двоих детей, – шепчет она, когда я уже засыпаю в ее объятиях.
– Ты можешь дать фору всем молодым мамочкам.
– Они могут завидовать, мне не пришлось переживать ваш кризис трех лет.
Я усмехаюсь, зевая.
– Да, но тебе пришлось пережить Макса без штанов на твоей кухне.
– Поверь мне, это лучше, чем застать его в подростковом возрасте за просмотром порно, – тихо хихикает Грейс.
Я впитываю мягкое звучание ее смеха, как колыбельную, и крепко засыпаю, но успеваю перед этим подумать о пятнадцатилетнем Максе с прыщавым лицом и взъерошенными волосами. Наверное, даже в таком возрасте, он бы все еще казался мне парнем из рекламы Head & Sholders. Ненавижу этот шампунь, но люблю
Утро встречает меня головной болью и неожиданным для середины ноября слепящим солнцем. Возможно, бутылка вина была лишней на нашей с Грейс вечеринке жалости.
Я со стоном переворачиваюсь на диване в гостиной и, естественно, никого не нахожу рядом. Наверняка Грейс встала еще до того, как мой организм – жертва недосыпа даже подумал о пробуждении. Брауни тоже нигде не видно: ни в его спальне, ни у меня в ногах. Уверена, он гипнотизирует Грейс, чтобы она поделилась с ним выпечкой.
