— Да уже как-то… сейчас проверять начнут.
— До сих пор не уживаешься?
— Нет… как-то уже привыкли, что ли, — она пожала плечами. — Жалеют… и Тимка здесь почти свой.
— Приходил?
— Просился. Я… решила, что он не помешает. И ваша супруга разрешила.
— Не помешал, — согласился я. — Что твой бывший? Чудил?
— Геннадий… — она слегка запнулась, выговаривая это имя. — Его… немного… побил. Но… дело решили… ваша супруга прислала юристов… в общем, всё сложно.
Ага, самый обычный жизненный ответ.
Всё сложно.
— Не отстал?
— Звонит. Ругается. А про квартиру узнал, так и… хотел Тёмку из сада забрать, но там воспитатель меня знает. Набрала… я его больше в сад не вожу. Только…
Всю жизнь под охраной не просидишь. Это я понимаю лучше, чем кто бы то ни было.
— Разберёмся, — обещаю ей. А она криво улыбается.
— Спасибо вам за квартиру… я бы в жизни… у меня была. От бабушки. Однушка.
— И куда делась?
— Продала… бизнес хотели открыть. С мужем. Точнее он…
— Можешь не продолжать.
— Я дура?
— Не без того, — странный у нас полуночный разговор получается. А я думаю, не могла ли часть силы Афанасия Николаевича и сюда попасть? С моею неспокойною душой? И если могла, то… как бы она на опухоли подействовала? Или всё-таки тень их жрёт?
Поискать её, что ли?
И заставить жрать дальше? Тень, может, и не вирус… ладно, попробую, но позже.
— Знаю, что дура… тогда казалось, что мы с ним навсегда. И любимому нужно верить… а оно не сложилось. И вот…
— Больше квартиру не продавай.
— Не буду, — усмешка её стала ещё более кривой. — Даже дуры способны учиться.
Ну… как сказать.
Никак. Потому молчу.
— Как лего? Собрали?
— Почти… очень большой… он в восторге, — а вот теперь она улыбается. — Честно говоря, думала, что с ума сойду, пока пойму, что там да как… но теперь он и сам справляется.
— С кем он?
— С подругой моей. Мы вместе переехали… она за Темкой приглядывает. Из соцслужбы приходили… сказали мы, что она — няня.
— Правильно.
— Елена контракт с ней оформила. Договор трудовой, чтоб уж точно никто… и адвоката номер дала. А тот приехал… вот. Всё это как-то… чересчур.
Это пока.
Пока я не помер.
Или не ожил. Нет, всё-таки рановато я на продажу фирмы согласился… вдруг да и вправду выживу? С другой стороны, почему эта новость, которая должна бы радовать, злит? Не с того ли, что уйдёт опухоль, с нею и лекарства, а там, глядишь, и мозги работать станут нормально. И исчезнет то ли выдуманный мир с Савкою вместе, то ли настоящий, в который мне позволено было заглянуть в замочную скважину.
А меня это не устраивает.
Категорически.
— Вы… устали, — женщина — никак не запомню её имя, даже неудобно — поправляет одеяло. — Спите.
И я подчиняюсь.
«…в указанный период в Неженской волости было открыто три приюта, в том числе младенческий и для сирот, пребывающих под попечительством полиции. Опекунами выступили: Неженская купеческая гильдия, а так же Общество фабрикантов, обязавшееся предоставить не только помещение, но так же и право работы на…»
— Савка, Савка, — этот голос доносится вовне. И заставляет выбраться из сна, причем не сразу понимаю, в каком из миров я нахожусь. — Савка, проснись…
— Я…
Госпиталь.
Здешний. То есть, тот, который Савкин. С травами и иконами. Кровать в стороне от окна, но его вижу, пожалуй, яснее, чем когда бы то ни было. И склонившегося надо мною Метельку тоже вижу.
— Живой, — выдыхает он с преогромным облегчением.
— Живой, — повторяю и на всякий случай пробую пальцами шевелить. Пальцы, что характерно, шевелятся, и это уже само по себе хорошая новость.
А то хрен его знает, чего от этого сеанса лечения ждать, тем паче использовали Савку исключительно для практики. Чтоб Танечке было на ком поучиться. Вот она и поучилась.
Наша же судьба мало кого интересовала.
— Пить хочешь?
— Хочу, — отвечаю, понимая, что сушит и вправду жёстко.
— Ага… я сейчас. Вот. Помогу.
Метелька поднимает отяжелелое моё тело и другою рукой прижимает к зубам стакан. И так, что едва эти зубы не выдавливает. Я не в обиде. Пью. Глотаю жадно, и потому не сразу доходит, что в стакане не вода.
Горькое.
— Пей, пей, — приговаривает Метелька, не позволяя отвернуться. — Оно полезное. Сказали, что каждый день надо. Давай уже…
Пью.
Горечь вполне терпимая. Да и в целом не отравят.
— Живой… — Метелька выдыхает и позволяет опуститься. — Блевать не станешь?
Я прислушался к себе.
— Не-а.
— Если вдруг, то говори. Тут он ведро есть… — он махнул куда-то в сторону, а я вновь отметил, что зрение изменилось.
Стало… лучше?
Определённей.
Чётче.
Теперь я вижу не только очертания предметов, теперь я вижу Метелькино лицо, правда, всё одно чёрно-белое и ещё размытое, будто смотрю на плохой старый снимок, который долго лежал и наполовину выцвел. Но это больше, чем было раньше.
