— Все мы тут помираем, — мое признание Еремея нисколько не впечатлило. — Вот как на свет Божий народимся, так прямо и начинаем помирать. Но разве ж повод с этим делом спешить-то?
И усмехается криво.
— Не повод, но я быстрее прочих. Говорят, что до зимы не доживу.
Еремей наклонился и приблизился, и взгляд его впился в моё лицо, выискивая в нём что-то, одному ему ясное. Показалось вдруг, что сейчас он это увидит.
Поймёт.
Скажет.
— Эй, — донеслось со двора, разбивая момент. — Ерёма!
— Тут я! — отозвался Еремей. — Не голоси.
А потом добавил очень тихо:
— Вот что… малец… как тебя?
— Савелий.
— Савелий, стало быть… ты никому не говори боле, что тебя та сторона зовёт.
— Почему?
— Потому…
— Ты живой⁈
— Живой, чтоб тебя… не дождётесь, — Еремей сплюнул под ноги и продолжил: — Потому что люди боятся таких от…
Каких, мать вашу⁈
— … ею отмеченных…
Это он про Мору?
Спросить я не успел, потому как протяжно заскрипела входная дверь, застонал пол, прогибаясь под тяжестью тела, и внутрь заглянул мордатый парень, прежде мною не виденный.
— Еремей… — выдохнул он с немалым облегчением, но револьвер не убрал.
— А ты кого ждал увидать? Царя-батюшку? Пукалку убери, пока я тебе её в жопу не засунул.
Как ни странно, парень подчинился.
— А… нашли, да? — он увидал моё рисование и тоже залип, вперившись в стену взглядом. — Точно тут?
— Сходи, погляди… можешь даже потрогать, — Еремей оскалился. — Мозырь где?
— Так… там… во дворе… тебя видать желает. И малец живой?
— Живой, — Еремей положил руку мне на плечо, придавливая. — Хороший малец… вёрткий. Слабый только. Но ничего, я поучу, глядишь, и сил прибавится.
И сказано это было совсем не для меня. Скорее уж намёком, который поняли распрекрасно.
— Так это… — парень попятился. — Там того…
— И этого. Давай, наводи тут порядок. Подметите, приберите, а то дышать нечем, смрад развели… хату это сразу спалить надо было… — Еремей подтолкнул меня в плечи, направляя к двери. — Да не мне тебя учить…
На улице блаженно пахло сыростью и вонь речная казалась удивительным животворным ароматом, который я готов был вдыхать раз за разом. Мне и не мешали. Еремей, оставив меня в сторонке, направился к Мозырю, который пришёл не один.
Вообще людновато стало.
Даже интересно, где все эти важные люди, что суетились ныне вокруг, были получасом ранее.
— Ты… это… как? — Метелька крутил головой и ёжился. — А вы его взаправду?
— Еремей, — сказал я. — Сперва из револьвера, а потом как саблею раз… другой. И всё. Тварь околела. Ну и тело развалилось.
— Это да, — Метелька поверил сразу. — Еремей может… он…
Метелька оглянулся, убеждаясь, что теперь-то до нас никому дела нет, и шепотом, на самое ухо сказал:
— Говорят, что он в гвардии государя-императора служил…
Даже так?
Сложно понять, верить или нет, но вот что Еремей — человек непростой, это ясно. И что дружить нам с ним стоит. Не потому, что он осознает, как мы с Савкой ему помогли. На благодарность человеческую в принципе рассчитывать не след, скорее уж о мире, нас окружающем, он знает куда больше Савки и Метельки вместе взятых.
А ещё о тенях.
Тварях.
Полыньях… в общем, очень полезное знакомство.
— Пошли, — я потянул Метельку за руку, отступая от ограды. — Устал я что-то…
— Это да, это конечно… сейчас. Погодь.
Метелька кинулся куда-то и вернулся с грязным одеялом, которое кинул на землю.
— От тут ложись. Тут не топко. Еремей сказал, что сейчас до приюта довезёт. Самолично! — и судя по Метелькиному возбуждению, это что-то да значило.
Хорошо.
Я и вправду усталость ощущал, но какую-то такую, которая бывает после хорошей тренировки, когда вроде как и мышцы тянет, и тепло по ним разливается, и в душе тихая беспричинная радость…
Попить бы чего.
И поесть тоже. Но я сидел, глядя, как суетятся люди, тащат какие-то ящики, доски…
— Метелька, — окликнул я. — Слушай, а ты ту тварь разглядел?
— От… почти как тебя, — Метелька перекрестился. — Честное слово… сдохну, а на ту сторону не сунусь, если там такие вот водятся.
Думаю, что водятся и не такое, но к чему человека до поры пугать.
— Я про другое… он ведь не своей смертью умер. Да?
— Этот… ну да… слыхал, — Метелька снова заозирался, но вокруг до нас никому-то дела не было. — Слыхал, что эти его долго ломали, пытали. И ноги угольями жгли, и ногти рвали. Детей и жену снасильничали. И сестру тоже… и даже старую бабку, которая давно уже себя не помнила. Всех умучили, хотели прознать, где горшок с золотом прячется.
— Какой горшок?
— Ну так… тот… ну… который у ростовщика. У каждого ростовщика есть свой горшок с золотом.
Твою же ж… он серьёзно?
Гляжу на Метельку и понимаю, что более чем серьезно. Верит он. И не только он.
— В нём вся сила… ростовщики же ж разные есть. Те, которые людские, и те, которые с той стороной знаются… ну силу берут. Удачливость. Ну и ещё вот что с иных людей не деньгами долги… что выпивают их. Души там. Силу… жизнь саму. Теням скармливают, а те им золото таскают, стало быть.
Говорил он это шёпотом, но с немалою уверенностью. И Савка, очнувшись от жути, снова пугался, но уже не так, уже по-детски, как пугаются страшных сказок.
Только вот…
