Интересно было и то, что время от времени рядом с конюшнями появлялся то Фёдор, то Антон Павлович, то иные учителя. Даже батюшка Афанасий приходил. Постоял, поглядел да и убрался восвояси, будто так оно всё и надо было.
Занятия?
Даже обедня, куда ходили все, кроме меня, на сей раз обошлись без нашего с Метелькою участия. Хотя в столовую нас Еремей отпустил. И сопроводил лично. И усевшись во главе стола, где обычно восседал сонный Поликарп Иванович, прежний воспитатель, обвёл притихшую залу взглядом.
Приютские, даром что дети, правильно всё поняли.
Чуют силу.
Пожалуй, в основном её и чуют-то.
После обеда наше с Метелькою истязание продолжилось, хотя и длилось не так уж долго. Если Метелька худо-бедно вставал на ноги, то мы с Савкою выдохлись в момент. Причём произошло это как-то очень резко. Вот вроде силы и есть, а вот уже лежу носом в пыли и пыль эту вдыхаю, не способный и головы поднять. Будто тяжесть какая-то навалилась.
А с нею и безразличие.
И стало так от тошно… понятие пришло, что смысла нет дёргаться. И Савке лучше бы помереть. Милосерднее даже. А что? Что его ждёт-то?
Пустота.
Суета.
Тлен… или как правильно.
— Спёкся? — почти заботливо поинтересовался Еремей, а потом поднял нас, за шкирку, как кутёнка. Да и удержал на весу, разглядывая с немалым интересом. — Хреново, да?
Сил отвечать не было.
— Вставай. Метелька, воды принеси.
— А… чего это с ним?
— Силёнок не рассчитал. Нормальное. И так долго-то держался.
Меня усадили в стожок соломы, прибив его ногой. И полили леденющею водою, не из бочки даже, бочковая Еремея не устроила. Из колодца ведро тащить заставил. Затем сунул мне в руки мятую кружку с водой. Правда, Еремей ещё чего-то плеснул, из поясной фляги.
— Пей, — велел он.
Я понюхал воду. Безразличие безразличием, тоска тоскою, но хлебать сомнительное пойло — так себе идея.
— Подозрительный, это хорошо… это правильно, — Еремей присел подле и, глянув на Метельку, сказал: — А ты чего столбом застыл? Садись вот. Ноют ноги?
— И ноги тоже.
— А завтра вовсе взвоешь, — утешил Еремей. — Но это завтра. Травы там кой-какие. С той стороны.
— Это же… — Метелька прикусил язык.
— Для обычного человека — или дурман, или отрава. Смотря как приготовить. Но вот Охотникам это надобно.
От кружки тянуло таким вот… непонятным травянистым ароматом, который манил, тянул попробовать. И я решился.
Отравить?
Еремею оно ни к чему. Он за пустырь выведет и просто свернёт шею. Я мяукнуть не успею, не то, чтоб больше чего-то.
Вода была горькою.
И в первый момент показалась студёной. Да что там — ледяною. Лёд этот встал поперек горла, и я едва не закашлялся. А он, провалившись ниже, спешил выморозить нутро. Руки свело судорогой, а Еремей силой прижал кружку к губам, велев:
— Пей, давай… пей.
И я пил.
Глотал. Давился. Вымораживался и… отпускало. Когда отступил первый холод, я позволил себе облизать губы. И выдохнуть. А потом вдохнул, чувствуя, как воздух разрывает изнутри лёгкие, как пронизывает он, пробивает мелкими иглами.
В голове зашумело.
И отпустило.
То безразличие, смирение даже пред судьбой. Вот… что это была за хренотень?
— Ну что, полегчало? — поинтересовался Еремей, кружку забирая.
Я кивнул.
— От и ладно.
И стальные пальцы стиснули шею, заставив согнуться, а Еремей так, наклонившись к самому уху, поинтересовался:
— Много слышал?
Вот что-то подсказывало, что не надо делать вид, будто не понимаю, о чём это он.
— К-кое что.
Пальцы у него такие, что чуть сожмёт и Савкина шея хрустнет. Причём уверен, что никто-то по этому поводу сильно печалиться не станет, не говоря уже о том, чтоб расследование начинать.
— Не врёшь — и хорошо, — хватку Еремей ослабил. А после велел Метельке: — А сходи-ка ты… погуляй.
— Куда? — моргнул Метелька.
— А от куда-нибудь… на кухню, может. Спроси добрую женщину, вдруг ей помощь надобна
Метелька скривился, да спорить с Еремеем не посмел.
— Бестолочь… и ты бестолочь. Тень-то большая?
— Моя?
— Ну не моя же ж, — Еремей шею отпустил и присел напротив меня, в глаза заглянувши, потом, правда, отвернулся, что-то неразборчивое под нос буркнув. — Когда поймал?
— Когда… прибить пытались. Я думал, что я её совсем выпил, а она теперь внутри. Показать?
— Толку-то. Всё одно не увижу.
А вот это полезная информация.
— Тогда как?
— Видеть и нужды нет. Если на той стороне бываешь частенько, то хребтом этих тварей чуять учишься. Да и так-то есть и у меня кой-какие… таланты родовые, — ответил Еремей спокойно. И судя по тому, что добивать меня не спешит, наличие тени — это не так уж страшно.
— Я ж не… сумеречник? — уточняю на всякий случай.
— Нет.
— А… в чём разница? Ну, если тень во мне? И у сумеречника тоже?
— Разница? От как сказать… смотри. Один возьмёт волчонка из лесу, приголубит, накормит и службе выучит. И будет волк служить ему и помогать. А другой рискнёт, а этот волчонок его за руку цапнет и заразит водобоязнью…
— Бешенством?
