Это… это как перца сожрать. Того самого, острого… реально острого. Аж меня пробрало, а у неё все перья дыбом встали, а из глотки вырвался тоненький писк.
— Эй, не мучайте животинку! — возмутился я.
— Не переживай, ничего-то с ней не будет. Там истинной силы — капля, а польза… про прививки слышал?
— Слышал.
— Вот, считай, её и сделали. Не все дознаватели столь же… широко мыслят, — теперь Михаил Иванович тщательно подбирал каждое слово. — Иные, увидев тень, попытаются изгнать её. Да и… свет не только в людях. А мало ли, с чем вам придётся столкнуться.
Какая интересная у нас беседа пошла.
Тень трясла головой, но развеиваться не собиралась.
— Чего нам ждать? — спрашиваю, потому как заряд перца бодрит донельзя. И в целом, кажется, восстанавливаюсь.
Я.
А Савка?
Савка молчит. Нет, он есть, все ещё есть и надо бы его как-то вытянуть вот. Но как?
— И что вообще… произошло? Происходит? Будет?
— Много вопросов, а времени — не так, чтобы… Еремей, ты что-то успел рассказать?
— Да не особо. Ко всему, сам знаешь, на мне клятв, что блох на собаке… — он и шеей дёрнул. — Особо не поболтаешь… так что сам. И лучше, Мишаня, не финти.
— Кто ж…
А ведь знакомы они давно и хорошо, и отнюдь, полагаю, не через Евдокию Путятичну. Скорее уж поверю, что сам Еремей за княгиню слово молвил или как там? Мишаня… и ведь нет в голос снисходительности, которая была бы, если б Еремей полагал дознавателя младшим.
Или более слабым.
Отнюдь. Скорее уж есть та простота, которая входит в привычку, когда обращаешься со своими… друзьями? Приятелями? Знакомыми хорошими? Нет, скорее уж приятели… друзья? Те, с кем жизнь сводила раз за разом. И отношения у них непростые явно.
И знает Еремей про Михаила Ивановича, если не всё, то многое весьма.
Впрочем, думаю, что и наоборот тоже верно. Про Еремея синодник знает не меньше.
— Мы давненько познакомились, — мой интерес не остался незамеченным, как и страх, кольнувший под сердцем. — Нет, мысли я читать не умею. Не исповедник.
Хорошая оговорка.
— Да и они-то не могут. Заставить человека, чтоб сам их изложил — это да, а вот остальное — сказки…
— В каждой сказке, — проворчал Еремей, — и сказка имеется. Твоя правда.
— Исповедники… они наособицу стоят. Это мы — чёрная кость…
— Прибедняется.
Это я тоже вижу. Чёрная кость — это наш батюшка Афанасий, который тихо и покорно тащит свою лямку там, куда начальство поставило. И не жалится, но делает, что может, пусть и по своему разумению. Он искренен в желании спасти души подопечных, хотя и перегибает палку.
— Не суть важно… исповедников немного, ибо дар этот тяжек. Хорошо, когда из десяти послушников, пожелавших принять его, хотя бы двое сохраняют жизнь и разум… иногда трое. Это уже великая удача.
— А… — я собирался задать вопрос, но поймал предостерегающий взгляд Еремея.
— Дарники — это иное. Целительский ли, пламени там, холода, земли и воды вот… иные какие — эти дары передаются с кровью, от отца к сыну или вон дочери. И крепнут или слабнут, тут уж как повезёт, — пояснил Михаил Иванович. — Но… есть ещё один путь, для тех, кто от рождения дара лишён был. Он может принять вышнее благословение и с ним, коль выйдет, толику вышней силы.
Он снова создал на руке каплю света, и тень радостно потянулась к ней.
Экстремалка она у меня.
Хотя… на этот раз остроты поубавилось.
— Сила сия особого толку. Я не смогу сотворить пламя или исцелить человека, или вот изменить течение реки. Зато могу изгнать тварь опричную — вполне. Сперва, когда сила только-только обживается, это твари мелкие… тихони там или вон страдальчицы.
Это что за звери?
— Погань, — пояснил Еремей. — За душу цепляется и начинает поджирать, нашёптывает, что мол, всё вокруг тоска и тлен, и прочее.
— Они влияют на эмоции. И человек постепенно теряет способность испытывать радость. Он всё чаще впадает в уныние, становится раздражителен без причины, зол. Честно говоря, на таких хватает и образка средней руки или вот малого амулета. Но когда их становится много…
— Как в работных домах, — подсказывает Еремей.
— Или на фабриках, заводах. В приютах. Или в иных местах, где собираются люди, которым приходится много и тяжело работать. И постепенно им начинает казаться, что жизнь их глуха и беспросветна. Тварей становится больше. Они и сами меняются… но я не о том. Любой дар должно развивать. Мой растёт через служение.
— И судя по тому, что я видел…
— Лучше забыть о том, что вы видели, — сухо и спокойно произнёс Михаил Иванович. — Со мной была частица кипариса, освящённая драгоценным елеем в Царьграде…
Киваем.
Кипарис так кипарис.
Я и на сосну согласный, но кипарис всяко лучше звучит. Солидней. Как там мои бренд-менеджеры говорили? Главное — концепция. В концепцию сияющей силы, одолевшей тварь потустороннюю, кипарис вписывался однозначно лучше сосны.
