— Вот так, потихонечку, — говорит Михаил Иванович. — По глоточку… не торопись… и не дёргайся, оно сперва всё болеть будет.
— Зараза ты, Мишка… — теперь в голосе Еремея нескрываемое облегчение.
— Не я такой, жизнь такая.
Где-то я уже это слышал.
И фыркаю. И почти давлюсь отваром. Он идёт в нос и вытекает струйками, опаляя слизистую. Я кашляю, захлебываюсь, глотаю. И успокаиваюсь.
Тело и вправду болит.
Каждая мышца.
Каждая кость.
— Что… это… было? — напившегося, меня укладывают снова, правда, подпихнув под голову ещё одну свалявшуюся подушку, то ли чтобы мне удобнее было, то ли чтобы не блеванул ненароком, потому что выпитое встало колом.
— Сумеречник, — Михаил Иванович устроился напротив.
А ныне одет иначе.
Потёртые кожаные штаны, сапоги высокие. Рубашка в клеточку. Ему б ещё шляпу ковбойскую, для полноты образа. И близко не похож Михаил Иванович на духовное лицо.
— Эт-т-то я понял, — говорить ещё тяжело. Рот наполняется горькой слюной, которую приходится сглатывать. Но хотя бы не мутит. — П-потом. Свет. Больно… с-стало.
— Ирод он, — буркнул Еремей, отходя к двери. И так вот, словно ненароком, эту самую дверь и придавил всею своею немалой массой.
— Это — благословение, — пояснил синодник.
В прошлый раз оно как-то легче перенеслось, даже вот… на пользу пошло. Будто бы. И наверное, что-то такое в моих глазах видно, если Михаил Иванович покачал головой:
— Свет вышний, как и огонь, разным бывает. Один обогреет и сил придаст, спасёт от тьмы и холода, а другой — испепелит, костей не оставивши.
— Только второй подвластен Дознавателям Первого и Высшего рангов, — вставил Еремей. — И когда ж ты, Мишенька, так далеко продвинулся-то на пути служения?
— Случилась одна… оказия, — тема эта явно была синоднику неприятна. — Не стоит о том. Ясно?
Стало быть, и у него свои тайны.
Блин, да здесь кого ни возьми, у каждого свои тайны, причём такие, что поневоле приходишь к выводу, что лучше бы держаться от них подальше.
— Ты молчишь. Мы молчим… — а Еремей за оговорку зацепился.
— Верно, Еремей…
— Д-дальше что. Со мной.
Меня данный вопрос волнует куда сильнее.
— С тобой… а что с тобой? Помрёшь и похороним. Извини, без почестей… тело твоё, как оно положено, огню предадим. Пепел над водой развеем. Я службу проведу, если хочешь. Оно, конечно, не принято за Охотников молиться, но всякая грешная душа спасена быть может.
И очи к потолку поднял, зараза поповская.
— А мы в это время?
— Вот… говорю же, Еремей, сообразительный мальчик. А вы в это время отправитесь в славный город Вильно. Точнее не совсем вы, но отставной зауряд-прапорщик Еремей Анисимович Волков со своими воспитанниками, к коим он на прежнем месте службы очень уж душою прикипел и возжелал помочь сиротам. Благое же ж дело…
— Имя… м-менять?
Как по мне сомнительная маскировка. Нет, оно-то, может, и годная для нынешнего мира, но… всё одно сомнительная.
— Имя, фамилию… новую жизнь, — Михаил Иванович поглядел снисходительно. — Да вы, чай, приключенческих книг перечитали-с, юноша. Не всё так просто. Оно-то, конечно, можно любые бумаги выправить, хоть на имя британского подданного, но толку-то, когда харя наша, российская? Причём характерная такая харя. Сразу вопросы пойдут. Кривотолки. Копания. Ко всему Еремей у нас личность довольно известная. И знакомцев у него хватает. А ну как встретит кого? Вероятность невелика, но есть… тем паче там, близ границы, туда вечно всякий неспокойный люд тянет.
В этом была толика здравого смысла.
Немалая такая.
— Даже если и не встретят, то к имени чужому привыкать тяжко. И ему, и вам. Выправку военную не спрячешь. А она порой людей крепко злит. И если вот к отставному зауряд-прапорщику, который ко всему Георгия жалованного нацепит, мало кто сунется, то вот бесчинного точно без внимания не оставят. Уж извини, Еремеюшка, физия у тебя такая, что людей на дурные подвиги будоражит.
И снова правду говорит.
— Конечно, найти кого подходящего, чтоб и с документами, и с биографиею схожею можно, но на то время надобно. И возможности поболе моих. И поиски этакие всяко привлекут внимание немалое, что с той стороны, что с моей. А потому будет от них больше беды, чем пользы, — закончил Михаил Иванович. — С другой вон стороны ты у нас покойник, причём ожидаемый. И об этом заключение есть от лейб-целителя. Об ожидательности. И что болел, то многие видели. И о Зорьке ведают… и о том, что твари очень любят охотников. В смысле сожрать.
Ну тут я и сам сообразил. Знать бы ещё, чем эта нечеловеческая любовь вызвана.
Но киваю.
И стискиваю зубы, потому как отвар подкатывает к горлу, но к счастью комом падает в сам желудок.
— Евдокиюшка опять же смерть засвидетельствует, раз уж штатный целитель приболеть изволил.
— Сильно?
Уточняю больше для поддержания беседы.
— Да не особо, дня три-четыре, а там зелье дурное и закончится… он в жизни не признает, что этакое важное дело просрал.
А зелье нужное, надо полагать, у него не случайно появилось.
— Вы разве не должны спасать заблудшие души, — уточнил я, потому как это выражение смирения, на физии Михаила Ивановича застывшее, бесило несказанно.
