— Н-нет, нет, что вы… мы вот с юношей… — Лаврентий Сигизмундович вытащил из купе Метельку. — Ожидали-с… аудиенции. Велено было… сидеть.
— Заткнись. Нина, проверь…
Та, оттолкнув Лаврентия Сигизмундовича, распахнула дверь в купе и собиралась было войти.
— Значит, такой теперь террорист пошёл, который с детьми воюет? — раздался очень спокойный, с толикой любопытства, голос Алексея Михайловича. — Из чьих будете, господа?
— Какие мы тебе…
— Извините, товарищами вас назвать никак не могу, — Алексей Михайлович стоял, перегораживая дверь в купе. — Так кто вы у нас? Народовольцы[2]? Боевая дружина[3]? Анархисты? Большевики? Меньшевики? Извините, сейчас столько всех развелось…[4]
В руке Алексея Михайловича появилась табакерка, из которой он зачерпнул табаку и отправил в нос.
Так, не отвлекаться…
И без того лошадиное лицо Нины вытянулось ещё больше. Его даже перекосило. Она сделала шаг назад. А Метелька осторожненько дёрнул дверь, закрывая купе.
— Хотя, помнится, большевиков скорее интересуют деньги, чем идеи… но вот честно, просто интереса ради, кто додумался до столь извращённой идеи? Травить детей… — Алексей Михайлович укоризненно покачал головой. — Вы все вон издаёте красивые прокламации о правах, о достоинстве человеческом. О милосердии и так далее… и вот скажите, какое в том, что вы делаете, милосердие?
— Заткнись, с-сука! — взвизгнул целитель и, подскочив, отвесил Александру Михайловичу пощёчину.
— Прекратить, — красавчик махнул револьвером. А глаза его сузились.
Дальше.
Твою мать, где эта треклятая бомба… а если там и вправду порох? Что я сделаю…
— Выходи. И кто там ещё?
— Это? Это Еремей. Волков. Отставной унтер…
Еремей вышел, чуть сдвинув Алексея Михайловича в сторону, но они по-прежнему загораживали купе. Взгляд Еремея лениво скользнул по собравшимся, чуть остановился на генерале, который так и лежал, на его супруге.
— В сторону, — Нина ткнула в Еремея своим пистолетом. Он с лёгкостью мог бы выдрать его, но я легонько покачал головой. Хрен его знает, где у них взрыватель и как тут вообще взрывы осуществляют. Может, артефакт какой, а может просто часы заводят, как в кино. Если часы — ладно, время есть.
А если артефакт?
Бомбу надо отыскать. А дальше уже и без меня разберутся. И Еремей опустил взгляд, показывая, что понял. А заодно уж посторонился.
— Тьфу ты… тут это… короче…
— Убили, — донеслось визгливое. — Помирает… Сереженька помирает… ах ты боже, деточка! За что…
Голос у Матрёны оказался мощным. Он и звенел, и завывал, и даже я поверил, что мальчишка помирает.
— А говорили, что поправляется, — недовольно произнёс красавчик.
— Врали. Всегда они врут. И сейчас тоже врали, чтобы поезд не остановили, — Нина попятилась. Заходить в заражённое купе у неё желания не было.
Тень взвизгнула и голос её заставил меня вздрогнуть.
— Курощеев, глянь…
— Я что, ненормальный? Я на такое не соглашался… эта погань ещё часа два заразною будет.
А вот оговорочка эта не прошла мимо Алексея Михайловича.
Я же попытался отрешиться.
Тень.
Багажный вагон. Смутные обрисы то ли чемоданов, то ли ящиков. Некоторые просто огромны, другие поменьше. Но нам нужны вон те. В глазах Тени они выделяются среди прочих тонким манящим флёром силы. Я даже ощущаю этот запах.
Нежный.
Мятный.
И лилейный. Вот надо ж было испоганить. И Тень скулит, требуя пустить её скорее. А я что? Я пускаю. Мне чужих бомб для тени не жаль.
Она ныряет с головой в первый же чемодан и распадается, превращаясь в густое облако, а это облако впитывает в себя другое. Ко мне же устремляется поток силы столь мощный, что на мгновенье я вообще выпадаю из сознания.
— … что с ним…
— Он был в купе. Заразился, верно…
— Савка? — это Метелька меня подхватывает. — Ты чего, Савка.
И на лице Еремея такое выражение, что понимаю — ещё немного и он начнёт убивать. Плевать на бомбу и прочее…
Я качаю головой и поднимаю к губам палец.
Один.
А потом ещё два.
Одну тень переварила. Точнее мы на двоих, потому что сила там, внутри меня, гуляет, пытаясь облечься. И новую порцию мы пока поглотить не способны.
— Это… от волнения, — выдавливаю. — Страшно… тетенька… очень. Вы нас убьёте?
И жалобно так.
Жалобно получается плохо, потому как Нина смотрит на меня и кривится, кривится…
— Так, хватит, — Красавчик взмахивает пистолетом. — Вы двое, берите эту падаль…
Он пинает генерала.
А двое — это Алексей Михайлович и Еремей, стало быть.
— А с этой что? И с ними? — Ниночка направляет револьвер в сторону генеральши.
— Оставь, — машет Курощеев. — Она часа на два… пусть лежит. Вот с этими не знаю… у меня сил больше нет. Восстановиться надо бы… надо бы…
И смотрит на Красавчика.
— Погоди.
А тот — на нас.
— Мы с дядькой Еремеем! — ввинчивается в разговор Метелька, явно чувствуя, что вопрос могут решить и иначе. — Мы поможем…
— Помогут они… глянь какие… и уже при шинелях. Ты…
Дуло револьвера внезапно упирается в лоб Лаврентия Сигизмундовича, отчего тот бледнеет.
— Нам этот нужен? Тоже падаль импереалистическая… титулярный советник. Пёс самодержавия.
На пса Лаврентий Сигизмундович не особо походил, разве что имелся в виду какой-нибудь престарелый мопс.
