Качественные. Вон, без заломов, стало быть, недавно куплены. Жалко, если пропадут. Когда мысль оформилась, захотелось дать себе оплеуху.
Не хватало ещё до такого опускаться. Нет. Это всё от звона. Звука.
Над мертвецом застыла тень. Эта была крупнее тех, внизу. Она раскрыла пасть и зашипела, предупреждая. Но я не внял. Сила потянулась навстречу, и хлыст выплелся легко, сам, можно сказать, в руку лёг. Взмах, и змея его взлетела, норовя добраться до твари. Да только и та ждать не стала. Отскочила и, перекинувшись на стену, ловко поползла вверх.
Так, на потолок тоже поглядывать надо, а то ж мало ли, кто оттуда свалиться способен.
Ещё покойник. Этот уже казак. Кровью пахнет сильно и терпко. А стены на втором этаже все в щербинах. Стало быть, рвануло и тут. Сколько ж всего они притащили?
Нет, я, конечно, знал, что Алексея Михайловича ненавидят, но чтобы настолько…
Над казаком склонились сразу трое. Издали они казались сплошным серым туманом, который шевелился. Этих я сходу ударил, и теневой хлыст просто всосал ошмётки тварей.
— Тьма, вперёд…
Гильзы поблескивают. Стало быть, отстреливались. А мир опять меняется. Если там, внизу, окошко открылось узенькое, то здесь ощущение, что стену вынесли.
Ещё мертвецы.
Твою ж… поинтриговали с террористами. Бомбы детям не игрушка. И вообще… я переступаю осторожно, а Тьма скользит рядом. Сверху раздаётся свист, и я задираю голову. Даже не удивляюсь, обнаружив висящего вниз головой Призрака.
Страхует.
Дверь лежит поперек коридора.
А ведь Метелька где-то рядом… только мир не стабилен. Я вижу, что эта дверь как бы не одна, точнее, одна, но… расслаивается?
Или это тень двери?
Или просто в глазах моих двоится, что тоже вполне себе вероятно.
Шаг…
Человек сидит у стены и дышит. Улыбается. Такой счастливый.
— Ты кто? — спрашивает он.
От него пахнет лилиями, а ещё над ним собрались тени. Правда, мелкие и не решающиеся спуститься. Наше появление их обеспокоило, ишь, засуетились, заверещали.
— А ты кто?
— Я? Яшка…
— Что ты тут делаешь, а, Яшка? — я подхожу осторожно. У этого героя под рукой револьвер, и что-то подсказывает, что не для антуражу.
— Я? — взгляд его затуманенный проясняется. — П-подыхаю, п-похоже.
— Похоже, — тут я спорить не стал. — Вытащить? Тут же врачи быть должны. Спасут.
— Не, — Яшка облизал губы. — Толку-то… всё одно на каторгу. Да и не спасут.
Он приподнял руку.
Кровь тут снова яркая, отчего и кажется ненастоящею, будто на Яшку ведро краски вывернули.
— Добей? — предложил он.
— Обойдёшься. Стрелять будешь?
— Не… там пусто… — он попытался оттолкнуть револьвер, но силёнок не хватило. И от малого этого усилия Яшка покачнулся и начал заваливаться на бок.
— Чтоб…
Стоило бы уйти. Сам виноват. А я не исповедник, чтоб в последний путь провожать. Но почему-то не ухожу, а бросаюсь на помощь.
— Пить есть? — Яшка сипит. И странно, что он до сих пор дышит.
А ещё странно, что кровь его не приманила тварей. Нет, они вон есть, держатся неподалёку, стервятники, однако не приближаются.
Мелкие. Трусоватые.
— Нет.
— Жаль… воды хочу… а никак…
— Чего вы сюда полезли-то?
Бледный этот парень не вызывал ненависти. Скорее уж недоумение. Сколько ему? Лет двадцать с виду, а это ж ерунда совсем. Ему бы жить и жить.
— Ты не понимаешь… — он облизал сухие губы. — Не понимаешь…
— Не понимаю, — чего тут спорить. — Объяснишь, раз пока ещё тут?
— У меня брат был… старший. Учился… его на каторгу сослали. А он не революционер, он просто…
— Рядом стоял?
— Смешно?
— Ничуть. В каторге смешного нет.
— Да… мамка заболела. Отца в отставку попросили. Раз сын в революцию… денег мало… а он умер, брат. Он не был… не из наших… провокатор. Понимаешь? Собрал… собрания… — Яшка глаза прикрыл. — А сказали, что покушение готовят…
— И ты за брата?
— Я за справедливость! — это прозвучало громко и Яшка закашлялся. — Я… ты… ты мамке скажи, чтоб не ждала… я ей…
— Не рассказывал?
— Нет… скажи… несчастный случай. Или разбойники. Соври чего-нибудь. Пожалуйста.
— Совру, — это обещать легко. — Я письмо напишу. Хорошо?
— Спасибо.
— Ты только скажи, кому.
— Мария Егоровна Сковринская… Тверь… — голос его затихал, а рядом невыносимо остро пахло лилиями. И я заставлял себя повторять адрес. Обещать-то легко, но обещание придётся выполнить.
Её присутствие я ощутил затылком.
Обернулся.
— Доброго дня, — я держал Яшку за руку. — Его заберешь?
— Уже.
— Он вроде неплохой… чтоб… всяко лучше меня в его годы. Он хотя бы за идею шёл.
А я за бабки и обещание хорошей жизни, не для всех, но для меня лично.
— Думаешь, разница велика? — нынешнее обличье Моры невыразительно. То ли мещанка, то ли горожанка, среднего возраста и внешности такой же. Захочешь, толком не опишешь.
— Понятия не имею, — я закрыл Яшке глаза. — А… тут что? Границу проломили?
— Да.
И понял, что большего не скажет, что вовсе показалась она не мне, наверное, а Яшке. Он вон мёртвый улыбается. Надо будет тело как-то вытащить.
Передать там родителям.
Или революционеров не передают?
Не знаю.
