— Я его ищу, — чувствую себя неловко. — Этого человека, который проводит эксперименты. Опыты. Над людьми и тварями. Над… мне кажется, что ему до твоего мира дела нет. Ему в нашем власть нужна. И сила… ну и так-то… но я его остановлю. Во всяком случае попытаюсь. Честно.
Кивок.
— И только… скажи, ты говорила, что мой отец умер, но его душа к тебе не пришла. Так?
Снова кивок. Ныне Мора не разговорчива.
— А не может такого случиться, что он вовсе не умер?
Потому что мысль эта давно уж меня не отпускала. Не в том смысле, что я днём и ночью страдал от незнания, скорее уж сидела где-то там, занозою.
— Нить жизни оборвалась, — Мора ответила не сразу. — Но души нет.
— А если… скажем… нить жизни оборвали… ну, каким-то ритуалом. Или вот клиническая смерть. Она ж нить жизни обрывает, так?
Кивок.
И взгляд насмешливый. Ну да, смешно думать, что она не знает о клинической смерти.
— А потом его просто… вот… оградили? Или спрятали. От тебя. Я ведь не ошибусь, сказав, что мы связаны? Нет, может, и ошибусь, но… ты ведь при желании меня найдёшь? Отличишь от других людей.
Снова кивок и такой, медленный, задумчивый.
— И его бы ты могла найти, так? А он это знал. Или предполагал там. Но не хотел эту связь сохранять. Если собирался сделать что-то, что тебе не понравится категорически. Более того, сделай он что-то такое, ты бы могла его остановить, верно? Сама оборвать нить жизни?
— Сама — нет. Не жизни. Но забрать душу и разум — да.
Ага, хорошее уточнение. Тоже будет над чем подумать.
— Вот… тогда… мог он?
— Не знаю, — Мора вновь задумалась. — Люди обладают живым умом. Люди умеют лгать. Не знаю. Но если так…
Она прищурилась.
— Найти его.
Ну да, куда ж мне без высоких-то указаний. Сказав это, Мора повернулась спиной, явно вознамерившись уйти.
— А мне-то дальше куда⁈ И с этой дыренью что делать?
Она обернулась.
— Уведи детей Светозарного, чтобы я могла залечить раны своего мира.
Ну, худо-бедно на инструкцию тянет.
Осталось отыскать этих самых детей Светозарного. Даже гадать не надо, о ком речь.
Миры касались друг друга нежно.
Осторожно.
И по больничному коридору поползли серые ковры мха, мягкие, пушистые. Мои ноги чуть проваливались, и при каждом шаге над мхом поднималось облачко серебристой пыли.
Стена.
Мертвецы… мертвецов почти не видно, мох укрыл и их. А вот что запах лилий, так со временем выветрится. Главное, что стены раздвигались, и вот уже моховая равнина сменяется другой, с серой щёткой травы. Эта будет жёстче, и стебли её уже цепляются за штаны, словно желая удержать меня.
Не удержат.
Я иду.
Небо сизое. И серое, будто подплесневевшее, оно почти сливается с такой же серой равниною. Пахнет… иным миром. Но хоть не лилиями, уже спасибо. Самое интересное, что я чувствую направление, связь, соединившую меня и… Метельку? Значит, и он тут. Ну да, если Михаил Иванович взял его с собой, то тут, где ж ему быть.
И хорошо.
Прямо от сердца отлегло. Если связь есть, то Метелька жив.
И я ускоряю шаг.
Кромешный мир становится плотнее и быстро набирает краски. Яркость с контрастностью выкручивают почти до максимума, потому небо белеет, а свет становится резким, неприятным для глаз.
— Эй! — людей я заметил издали. — Свои! Это я!
И руками помахал, подпрыгнув на всякий случай, потому что мало ли. Мир тут своеобразный, и свои толпами не ходят. А потому ещё пальнут со страху.
По дури людей гибнет куда больше, чем по злому умыслу.
— Эй…
— Эй-ей-ей, — ответило эхо. Но там, вдалеке, тоже помахали.
— Свет, — буркнула Тьма, отступая в стороночку. — Сильный. Злой.
Свет я тоже видел.
Да и как его не увидишь, если он был, что называется, белее белого. Он простирался над людьми этакою выгнутой крышей, отделяя их от неба.
И к слову, не зря, ибо в этом небе, почти сродняясь с ним по цвету, парили тени. И людей они явно видели, потому что парили не просто так, а круги наворачивали.
Стервятники.
Я побежал навстречу, так же размахивая руками.
— Свои! — на всякий случай выкрикнул.
Люди…
Люди были.
Раз, два… да полтора десятка точно. Солдатики. Казаки. И Метелька вон, вырвался на край, подпрыгивает, а его не пускают дальше. И правильно делают.
— Люди пахнут, — Тьма нырнула в сизую траву. — Манят. Других. Тепло. Кровь. Вкусно.
Посыл понятен. Надо людей выводить.
А то свет светом, но это мелких тварей он отпугивает. Их присутствие выдавала та же трава, которая то тут, то там вдруг приходила в движение, начинала покачиваться.
— Вы тут… — я остановился в трёх шагах от светового щита. — Как? Живы?
— Савелий, — Михаил Иванович не позволил Метельке переступить границу. — Ты это?
— Вроде я.
— А чем докажешь?
Я задумался. Как-то так… нет, вопрос ясен, потому что и вправду, твари на многое способны. Не уверен, могут ли они чужое обличье принять, но вот на мозги придавить вполне способны.
— Без понятия, — говорю.
— Ближе подойди.
— А стрелять не станете! Я, если что, без оружия.
Подхожу медленно.
И руки на всякий случай поднимаю.
— Так видно?
— Так — вполне. Туман…
Я оглянулся.
— Нет никакого тумана.
— Это для тебя, Савелий, его нет. А обычным людям тут тяжко.
