Честно, чем дальше я лежал, тем сложнее лежалось. Это ж одно дело, когда вот только-только в себя пришёл, и совсем другое, когда вечность уже щебет этот слушаешь.
Но убралась.
Я полежал ещё минуту или две, так, на всякий случай, убеждаясь, что Светочка не вернется, а потом пошевелил пальцами уже активней.
И снова глаза открыл.
И позвал.
Правда, вместо «Метелька» получилось «Ме-е-е». Такое вот, душевно-козлиное блеяние.
— Савка! — Метелька сразу подскочил. — Очнулся!
— А-х-ха, — вышло сипло. — П-пить…
— Сейчас. Я…
Вода была тепловатой, но вкусной, до того вкусной, что я пил и пил, и не способен был напиться. И она буквально просачивалась в моё тело, возвращая его к жизни. Правда, сразу тело стало тяжёлым, неудобным, потом и боль появилась, и зуд.
— Напугал ты, — Метелька забрал стакан. — Может, давай кликну кого?
— Потом. Что тут… расскажи. Было. И вообще. Давно я?
— В беспамятстве? Так, вторую неделю.
Охренеть.
— Сперва-то ты сам, а потом уж Николай Степанович сказал, что лучше тебе спать, потому как попалило тебя крепко.
Значит, не примерещился свет божественный.
— Шкура сползать стала, а это болюче. Но он помогал. У него силища такая! Я в жизни не видывал!
Хорошо.
И чем дальше, тем больше я ему должен.
— Он прям раненых одного за другим! Никогда такого не видывал! Натуральный святой! Если б не он тогда, было б хужей много. Нет, другие тоже приехали, да они ему и близко не ровныя.
Надо будет спасибо сказать.
Точнее сказать скажу, но одним спасибом, чую, не отделаешься.
— Метелька, — после того, как я напился, дышать стало легче, да и в целом. Да, ощущения не самые приятные, и эйфория прежняя рассеялась, но в остальном я скорее жив, чем наоборот. — Было что?
— Когда?
— Тогда. Не тупи. Сначала давай.
— А… ну так… ты меня наверх отослал. И Михаил Иванович сказал, чтоб я рядом держался, но под руку, ежели чего, не лез. Ещё револьверов дал. Ну, на всякий случай.
Разумно.
И надо было самому подумать. Как обычно, когда всё уже произошло, понимаешь, где и о чём надо было самому подумать.
— Там ещё пули особые, освящённые, — Метелька сел прямо на кровать, а потом спохватился: — Не больно? Николя сказал, что больно не будет, что ты молодой и здоровый, но надобно, чтоб спокойно лежал, а потому тебя в сон отправил, пока новая шкура взамен старой не отрастёт.
Плечи чешутся. И шея тоже.
Руки чутка.
Спина, которая ниже поясницы, то вполне себе нормально, не чешется.
— Потом внизу вроде бахнуло. А второй раз — уже тут, почти под окнами. И окна все мигом вышибло. Мне рожу чуть посекло.
Он лицо потрогал, но я на нём следов не увидел.
— Николя ругался после, говорит, что если б в глаза попало, было б тяжко. И так стекло мелкой искрой. Замаялись выковыривать… вот, но это ерунда.
Угу.
Конечно.
А если б и вправду ослеп? Дурак ты, Громов. Вот вроде и понимал, что опасно, но не стал Метельку убирать. А что, удобнее же, когда он под рукой.
Веселее.
И вроде давал слово, что заботиться будешь, а выходит… выходит, что горбатого могила исправит. А в моём случае и она не помогла. Не привык я о других думать.
Вот просто не привык.
— А в коридоре чего-то непонятного. У меня в ухах звенит, трясу башкой, а гляжу, что Михаил Иванович застыл будто бы. Я к нему, трясу, а он стоит столпом. И уже так чегой-то там… будто музыка, но какая-то, прям душу выворачивающая.
Значит, взрывами дело не ограничилось.
— Я в коридор. А там казак, что подле палаты, тоже застывший. Ну и второй. Я к ним, пихаю в бочину, а они как неживые. И музыка эта прям в мозги лезет…
— Зачарованная флейта, — пояснили нам от дверей. — Доброго дня, молодые люди. Надеюсь, не помешал.
[1] «Русское слово» 25 (12) мая 1905 года
[2] И тут Метелька прав. В конце 19 века и начале 20 в России очень и очень не хватало квалифицированных кадров.
Глава 33
Карп Евстратович был цел.
Почти.
Красноватый рубец, начинавшийся от линии роста волос, пересекал лоб, ныряя под бархатную повязку, что укрывала левую глазницу, и выныривал из-под неё же, чтобы продолжить путь по щеке. Рубец был свежим, налитым и влажновато поблёскивал мазью. Левая же рука жандарма лежала на белоснежной повязке, которая придавала ему вид одновременно героический и элегантный.
