И снова же, понимаю. Целыми днями торчать в четырёх стенах, развлекаясь лишь чаепитиями с хозяйкой да разговорами о важности устройства личной жизни, — так себе перспектива. У любого нормального человека крыша посвистывать начнёт.
Так что… пускай себе.
А к этому Роберту Даниловичу приглядимся. Глядишь, если человек неплохой, то и пристроим сестрицу, а там и отправим куда, к морю там или где ещё тихо, спокойно и размеренно.
Пускай обзаводится семьёю.
Детишек там рожает.
Обставляет новый дом, чтоб фарфор там, безделушки и занавесочки. И забывает о том дерьме, в котором мы оказались. А с войной мы и сами как-нибудь справимся.
— Извини, — Михаилу, кажется, тоже что-то этакое в голову приходит. Вон, взгляд отвёл. Говорю же, подкаблучник. Татьяна посмотрела на меня. А я что? Я не собираюсь спорить. Мне предыдущий жизненный опыт подсказывает, что незанятая женщина — потенциальный источник проблем.
А их у нас и без того хватает.
— Кстати, Тимофею Роберт Данилович нравится… — завершила разговор Татьяна. — Пейте чай, а то остыл почти. И ещё. Еремей, ты же их сопроводишь?
— А то… всю жизнь мечтал на ещё живых революционеров поглядеть. В этой… как вы там выразились? В естественной среде обитания.
[1] Цитата из письма Ленина в Боевой комитет при Санкт-Петербургском комитете от 16 октября 1905 года. Сокращённый вариант. Полный цитировать не рискну.
Глава 6
Нужный дом мы нашли без труда, хотя ехать пришлось прилично. Вообще, как я заметил, если центр города застраивался сообразно архитектурному плану, чтоб тут не хуже, чем там, то окраины жили своей собственной жизнью. И тут находилось место всем, что фабрикам с заводами, что заводским слободкам, выраставшим окрест будто бы сами собой. Местами по-над хаосом строений из кирпича и дерева, часто гнилого или перебранного, вздымались каменные острова купеческих особняков. Сотворённые каждый на свой лад, согласно хозяйским представлениям о красоте и богатстве, они то раскидывали каменные крылья на подпорках-колоннадах, то поднимали миниатюрные башенки или слепили глаза сиянием куполов, мало отличавшихся от храмовых. В общем, кто во что горазд. Судя по виду и этот дом во времена былые принадлежал человеку состоятельному. От той поры осталась чугунная ограда изящного литья, дубовая дверь, ныне подпёртая камнем, и полуголая мраморная девица, стыдливо скрывавшаяся в тени. Сверху на статую падали плети то ли плюща, то ли винограда — без листьев не понять. Справа подпирали прутья разросшегося не в меру куста.
— Ой, вы пришли! — на ступеньки выбежала уже знакомая нам Светлана, ныне обряженная в клетчатое платье с пышною юбкой. — Знаете, я была уверена, что вы примете наше приглашение! А вот Сёмочка сомневался.
— Приму, отчего ж не принять.
Особенно, когда заплатить обещали. И в целом-то.
— Это Метелька. А это дядька Еремей. Ему вот тоже стало любопытственно, чего тут у вас.
Если появление Метельки девицу не удивило, то вот на Еремея она уставилась с подозрением. И даже нахмурилась, явно раздумывая, можно ли пускать нас, таких неожиданных.
— Так мы войдём? Филька говорил, что у вас тут школа.
— Школа? Ах да… и школа тоже. Вам повезло, вы умеете читать и писать, тогда как подавляющее число людей рабочих безграмотны! — она счастливо выдохнула, уцепившись за привычную тему. — Это удручающе! Вы знали, что больше половины детей не посещают школы![2]
— Понятия не имел.
— Вот! Это тот случай, когда общество в слепоте своей отказывается признавать…
— Светик, ты сейчас сходу заболтаешь наших гостей, — на пороге появилась женщина постарше. Её узкое лицо, как бы вежливо выразиться, сохраняло ещё признаки былой красоты.
Очень уж былой.
Ныне она стала одутловата. Щёки обвисли, тогда как от уголков глаз протянулись нити морщин. В гладких волосах поблёскивала седина. Однако женщина определённо не желала мириться с возрастом. И морщины прятала под белилами, а вот глаза подводила щедро, отчего те казались чёрными.
— Им это может быть не интересно.
В глазах Светланы появились обида и удивление. Ну да, как может кого-то не интересовать состояние образования Российской Империи.
