— Моё, — я вытащил и колбасу, и варенье. И Метелька, хмыкнув, принялся пластать высохшую до деревянной твёрдости палку на ломти. — Я тебе платил? Платил. За комнату. и за стол. Ты обещала, что будет тепло.
— Мне тепло! — старуха выпятила губу.
Ну да.
Она ж пять юбок напялила, три кофты и ноги тряпками обернула. А спит под пуховым одеялом, которое раза в два толще наших с Метелькой вместе взятых.
— А мне нет, — рявкнул я. И пригрозил: — Съедем.
— И куда?
Не испугалась. Подошла бочком так и, высунув ручонку из складок кофт да шалей, цапнула сразу три куска. Один в рот, остальные — в рукава. В рукавах этих, как я успел понять, много чего хранилось: сушки и сухари, окаменевшие пряники, анисовые карамельки и мятые, раскрошенные почти сигареты.
Курила старуха много и дым дешевого табака пропитал, что её одежды, что её саму.
— Куда-нибудь.
— Ага, кто вам, оглоедам, комнату сдаст, — она налила себе чаю, разбавив не единожды запаренную заварку тёплою водой. — Это я жалостливая.
Как же. Жалостливая.
— … пустила, не побоялась. Комнату дала.
Скорее угол. Комната у старухи у самой была одна, хоть и довольно большая по местным меркам. И особо важно — крайняя. Расположенная в дальнем конце узкого кирпичного дома, подозреваю, в прежние времена служившего конюшней, комната эта имела отдельный вход, а тот, что в общий коридор выводил, ещё супруг старухи, когда живой был, заложил кирпичом. А старуха и шкаф придвинула, развернула так, что образовался закуток, куда влезли две кровати. Между шкафом и стеной протянула веревку, на которой повисло старое покрывало. Себе старуха оставила место у единственного окна.
Добрая.
Как же. Скорее уж боязливая. А ещё экономная. Вот и теперь из трёх лучинок одну оставила, мол, и без того хватит. Как она сказала? Свой рот и в темноте не потеряешь, а остальное — от лукавого.
Стол вытянули на середину комнаты. Массивный, он возрастом, верно, мог поспорить с хозяйкой этой комнатушки, впрочем, как и остальная мебель. Нам с Метелькой дозволено было использовать целых две полки в шкафу, а ещё ящики под кроватями. Но и полки, и ящики старухой периодически обследовались, причём факт сей она нисколько не скрывала:
— Ещё сховаете чего не того, — сказала она, когда я в первый раз претензии предъявил. — Революсьёнеры.
Это слово она произнесла с немалым удовольствием.
Чай мы допивали в тишине. Старуха спешно жевала или прятала колбасу, поглядывая на нас с Метелькой недобро. Но ругаться не ругалась. Знала, что и ей с нами повезло. Другой бы кто за такие шутки в ухо дал бы, не поглядевши на возраст. А мы вот старость уважаем.
И пить не пьём. И во хмелю не буяним. Золото, а не квартиранты.
Я поднял воротник старого тулупа, который затянул куском веревки. Метелька подавил зевок.
— Рано ещё…
Небо бледнело.
Улицы пока оставались пустынны. До завода всего ничего, вот оттягивают до последнего.
— Пошли. А то опять в толпе маяться.
Сапог проломил тонкую слюдяную корку. По ночам ещё прилично подмораживало, но к обеду распогодится. А там уже и до лета рукой подать. Воздух вонял серой и гнилью, тухлой водой, что собиралась в канавах. Со снегом сходили и нечистоты, которых тут было во множестве.
Петербург, мать вашу.
Культурная столица. В мире здешнем в принципе столица, куда мы ехали, ехали и вот, приехали. Встречай, родимая.
Добирались долго.
Сперва Еремей полз какими-то просёлочными дорогами, петляя, что заяц. Где-то там, близ села, название которого в памяти моей не сохранилось, мы заприметили стоявшую в отдалении церквушку, где и выгрузили иконы. Ну и спящую девицу тоже. В самую церковь занесли и одеялом укрыли. Оно-то, может, до заутренней всего ничего оставалось, но с одеялом надёжней. Мишка ещё порывался сказать, что так неможно, что это опасно и надобно передать несчастную в заботливые руки родителей, но на вопрос, как этот сделать, чтоб самим не засветиться, ответить не сумел.
— Как-нибудь выживет, — сказал я ему. — Мы и так её спасли.
Потом были другие дороги.
И другие деревни.
И чем дальше от границы, тем больше их становилось. Где-то там, близ очередной, бросили машину, добравшись до станции пешком. И уже в поезде, в тряском вагоне третьего класса, я поверил: вырвались.
Нет, что искать будут, это, конечно, факт, но потом.
И пусть ищут.
Пусть хоть обыщутся, но передышку мы получили.
Трястись пришлось долго.
Несколько пересадок.
Вагоны, отличавшиеся друг от друга разве что степенью изношенности. Люди, которые тоже казались одинаковыми. И мы в своей разношёрстности как-то легко вписались в общий хаос.
А потом вот Петербург.
Почему-то я ждал, что город будет похож на тот, оставленный в прошлой моей жизни. Зря. Двухэтажное, какое-то странное на мой взгляд строение Приморского вокзала поднималось над окрестными одноэтажными домами, половину из которых и домами назвать было сложно. Потемневшие доски, какая-то бесконечная змея крыш, перетекавших из одной в другую. Рёв скотины.
Ругань.
Вонь.
