Редкая чистая публика спешила удалиться, мимо сновали грузчики и пассажиры из тех, кто попроще. Тащили тюки и целые тележки, гружёные доверху. И по-над этим бедламом висел туман из дыма, смога и сизого рыхлого тумана.
— Там он, — Еремей огляделся. — Фабрики. Если на них идти, то и жильё надобно искать поблизу.
Вот и нашли.
Я похлопал себя по плечам, разгоняя заледеневшую кровь.
Ничего. Смена начнётся и взбодримся. Меж тем на улице прибавлялось народу. Спешили мастера, которым положено было являться раньше. И те, кто, как и мы, не хотел попасть в толпу. Там-то потом поди-ка докажи, что не опоздал, а на проходной вновь затор случился.
— Эй, — нам помахали с другой стороны улицы. — Доброго утра!
Филимон радостно ощерился и сплюнул через свежую дыру.
— Зуб выдрал? — поинтересовался я.
— Ага! Сам, — с гордостью произнёс он.
Зубов у Филимона оставалась едва ли половина от положенных природой, да и те жёлтые, покрытые плотной коркой то ли налёта, то ли зубного камня.
— Чистить начни.
— Скажешь тоже, — Филимон сунул руки в карманы и произнёс с убеждённостью: — Не поможет. А порошок в лавке дорогущий.
— В лавке всё дорогущее, — Метелька подавил зевок. — А у нас старуха опять на дровах экономит. И чай еле тёплый. Колбасу спрятала.
Филимон пожал плечами:
— Жадная она. Я тебе сразу говорил, давай к нам.
Это в комнату, в которой жили четырнадцать человек? Причём комната была мало больше старухиной. И кровати стояли тесно, рядами. Меж ними натянули веревки, а на них повесили старые простыни.
— И деньгу сбережёшь. Вон, с Шушером перекинуться. Он и ещё Шило во вторую работают. А вы в первую. Посменно можно спать. И сколько вы старухе платите? А тут за кровать рубль в месяц выйдет![3]
Ну да. С его точки зрения изряднейшая экономия.
— Ещё пару в артель кинешь.[4] У нас ничего мужики, честные…
На проходной собиралась толпа.
В нос шибануло ядрёной смесью запахов: кислой капусты, немытых тел, дымов, сажи и химии.
— … а по постным дням, так…
Филимон продолжал расхваливать экономность и выгоды артельной жизни, но я уже не слушал. Во внутреннем дворе было людно и суетно. Здесь уже запах химикалий, земли и силы почти перебивал вонь дерьма, доносившуюся от ретирадников.[5] Небось, опять того и гляди переполнятся.
— А, явилися, оглоеды, мать вашу… — мастер вывалился наружу, придерживая одной рукой портки, другой — фляжку, которую, верно, пытался в портки скрыть, а она вон не давалась. — Чего вылупились?
Он был уже пьян.
Или скорее следовало сказать, что пребывал в обычном своём состоянии. За всё время работы трезвым мы его не видели. Но так-то по общему признанию Митрич был мужиком справным. Меру в питии знал. Матюкаться матюкался, однако рук без повода не распускал. Ну и штрафы выписывал исключительно по делу, закрывая глаза на огрехи мелкие и в целом работе фабрики не мешающие.
В общем, золото, а не человек.
— Идите, — он подтянул портки и закашлялся.
А я…
Я уловил тонкий аромат лилий, который стал уже настолько привычным, что я к нему даже и притерпелся. Да и то, запах появился и исчез. Что до красных пятен на руке, то ладонь Митрич поспешно вытер о штаны и махнул. А мы… мы пошли. Чахоткой тут никого не удивишь.
И не только ею.
Лишь Тьма, крутанувшись, подхватила пару чернильных пятен, что выползли на запах крови, и заурчала довольно.
— Охота? — раздался в голове шелестящий голос.
И я кивнул, подумавши, что хоть кто-то ходит сюда с удовольствием.
[1] В 1854 году Вольная русская типография Герцена напечатал прокламацию Владимира Энгельсона «Видение старца Кондратия», в котором через религиозные «откровения» пыталась настроить народ против государя и власти, подвигнув широкие массы к революции.
[2] Большинство рабочих часов не имели, поэтому на многих фабриках существовала особая система звуковых сигналов. Для этого использовались паровые гудки, аналогичные паровозным, но значительно большего размера, которые устанавливались на крышах заводских котельных. Например, на Донецком металлургическом заводе (ДМЗ) в начале 1900-х годов гудок подавался в 5 и 6 часов утра и вечером — в 17 и 18 часов. Рабочая смена продолжалась 12 часов, завод работал в две смены. Продолжительность длинного гудка была около 5 минут.
[3] Вполне себе рабочие реалии. Часто для экономии кровать и снимали одну на двоих. Спали посменно. Личные вещи держали при себе. Отдельная кровать стоила вдвое дороже. Случалось, что рабочие спали прямо на фабриках, порой на станках или в цеху. В Британии вовсе существовал «двухпенсовый подвес» — по сути веревка, протянутая в комнате. Всего за два пенса можно было сесть и поспать, повиснув на этой веревке. За один пенс предоставлялось просто сидячее место на лавке.
[4] Рабочие могли питаться отдельно, а могли ради экономии сбрасываться артелью, на общий котёл.
[5] Уборная, представлявшая деревянный домик с дырой в полу. Кстати, имелись далеко не на всех фабриках.
Глава 2
