Я очнулся от крика.
И пинка. И упал. И рассеченная ладонь отозвалась болью. А боль привела в сознание.
— Бежим… — голос Метельки доносился откуда-то издалека. Я его почти и не слышал. Но всё равно понял. И поднялся, отталкиваясь от пола, понимая, что опаздываем.
Мы успели даже рвануть к дверям, которые почему-то теперь были такими далёкими.
А воздух вот сделался вязким, что кисель.
Мы и до этих дверей успели добраться.
Почти.
А машина всё-таки рванула.
Грохот оглушил. И волною раскалённого воздуха толкнуло в спину, да так, что на ногах я не удержался. И пол, который ударил в лицо. А рядом выматерился Метелька, проклиная и меня, и революционеров, и просто так…
— Дерьмо, — сказал я, поворачиваясь на бок, удивляясь тому, что жив.
— Ещё какое, — Метелька стёр с лица кровавые сопли. — Ну его на хрен такую революцию!
[1] «Катехизис революционера» — устав революционной организации «Народная расправа», составленный Сергеем Нечаевым в 1869 году.
Глава 11
Я сидел у стены, пытаясь отдышаться. Ребра ныли. Спина ныла. Руки ныли. Такое вот подзабытое уже чувство, что организм того и гляди на куски развалится. И выпить бы для успокоения души.
Можно, конечно.
Мы по местным меркам достаточно взрослые, чтобы пить. Да и в целом в здешних кабаках паспортами и возрастом мало кто интересуется. Были бы деньги и твори, чего хочешь.
Деньги были.
Но хрен вам.
— Сав, допрашивать станут, — Метелька сидел рядом, у стены и тоже шевелился тяжко, нехотя. Явно прилетело и ему.
— Всенепременно.
Цех закрыли.
Дверь опечатали. Внутренний двор был полон людей, что рабочих, что пришлых. Вся королевская конница, вся королевская рать… ладно, не вся.
И без коней.
На грузовиках прибыли и солдатики в мышастых шинельках, и бородатые, звероватого вида казаки, которые проходную перекрыли, и жандармерия. Этих, пусть и одетых в цивильное, люди сторонились куда больше, чем казаков с солдатами.
— И это ещё не повод закрывать всю фабрику! — нервный голос нового управляющего перекрыл общий гул людских голосов. — Вы хоть понимаете, какие это убытки⁈
Военный чин, которому выпала высокая честь объясняться, морщился, кривился, но отвечал тихо, а потому разобрать, что именно он там говорил, не получалось. Тени я отозвал и спрятал, потому как мало ли, кого сюда пришлют.
Да и не в том они состоянии, чтобы по округе носиться.
— И чего говорить? — уточнил Метелька.
— Говорить… правду. Что пришёл Анчеев, кинул бутылку и себе глотку вскрыл. А оттудова хрень полезла и Митрича убила. Можно матом. Так оно эмоциональней и доходчивей буду.
— А… как мы… ну её? Того?
— А никак. Мы вообще не виноватые, что тварь глупая. Мы ж как, побежали прятаться, она за нами, только мы под машину, а она наверх. Вот её на валы и накрутило. А там уж порвало. И машина взорвалась с перегрузу. Как-то так. Если стращать начнут, играй дурачка…
Я сглотнул слюну и зажал рот руками.
Сила внутри колобродила, ощущение такое, будто обожрался и так, что шевелиться лень. И нельзя, потому что любое неосторожное движение может привести к тому, что сожранное от жадности организм покинет. А мне переварить бы.
Не только мне.
Тени от переедания вон икать начали. Ощущение, что тебя изнутри кто-то ритмично щекочет, и от этого самому икать охота.
— А как мы выжили? — Метелька, кажется, успокаивался.
— Так говорю ж, спрятались. Под помост.
Не знаю, какими тут способами следствие ведут. Знают ли про отпечатки пальцев, ДНК там или вон ещё что… кровь моя в цеху точно есть, где-то под слизью и тушей твари, но это сказать можно, что поранился. Хуже, если магичить станут.
Или исповедника пришлют.
Вот с исповедником синодским мне встречаться не хотелось. А вот что без Синода тут не обойдётся, это и ежу понятно. Военные-то фабрику оцепили, но внутрь цеха не суются. Ждут кого-то…
Ага, вон, какое-то движение.
Рабочие потянулись к проходной. Выпускают, стало быть… но не всех. Вот одного завернули. Второго. Ага, а тех пятерых пропустили.
— Сав?
— Погодь, — я приподнялся. — Смотри, Вилютина оставили, и… этого знаешь?
— Усатого? По имени так нет, из новых, неделю тому приняли. Он на дальнем стоял. Помнишь?
Не особо, но очевидно, что уходить позволяли тем, кто не имел отношения к нашему цеху.
— Сидите? — рядом бухнулся Филимон. — Оно и правильно. Чего лезти. Наших всё одно не пустят. Вона, этот, приказчик новый, кричит, прям разоряется, что, мол, фабрика простаивает. Ему сразу велели заглушить всё! Вообще всё! И закрывают. До разбирательства. А как долго тое разбирательство будет, так никто не знает. Так что всё… а чего там?
— Там?
— Ну вы же ж с ним, да? Видели, да? И чего?
— Анчеева видели. Припёрся, — бурчит Метелька. — Митрич ему так, мол, чего припёрся?
