— Что?
— Я…
Пойдёт.
Докладываться. Даже побежит. Вон, лицо как просияло. Гениальная идея добралась до мозга. Всё-таки бесит он меня. И дело не в Светочке, не в ревности. Сам по себе бесит.
— Мне… надо… если всё так, то я должен сказать. Это важно. Чем раньше товарищи узнают, тем…
Тем быстрее смогут подготовить ещё одно покушение?
Надо будет предупредить Алексея Михайловича, что ли.
— Ты со мной? — Симеон Светочку за руку схватил. — Идём!
— Я только пришла!
Руку она попыталась забрать, вот только держал Сёмка её крепко.
— Не время спорить…
— Я с Татьяной договорилась встретиться! Я к ней потом хотела… и хватит! Сёма, что ты… — она руку вырвала и потёрла запястье. — Ты какой-то не такой…
— Если Слышнев жив…
— Пока о смерти не объявляли, — я перебил Симеона, и тот скривился. Вот чую, что и он меня недолюбливает. Я бы даже сказал, что конкретно так недолюбливает.
И относится предвзято.
— Если так-то… ну, чисто постороннее мнение.
Он фыркнул и наклонился за тростью, явно показывая, сколь ему это мнение интересно. А вот Светочка слушает.
— Тут и чудо может быть, и ловушка. Скажем, вот пустят слушок, что Слышнев жив. Вы и заволнуетесь…
— Кто «мы»? — он разогнулся. А прям белый весь.
— А ты и твои приятели, которые с товарищем Светлым дружбу водят.
— Света?
— Я ничего не говорила.
— А там и говорить не надо. У тебя ж на лбу всё написано, а что не написано, так в разговорах твоих читается, прям между строк, — я всё-таки поёрзал и сел, опираясь на узкий подлокотник. — Фабрика — ваших рук дело. И не отрицай, не на допросе. Хотел бы сдать — сдал бы давно.
— А ты не хочешь?
— Пока дядька молчать велел.
— Послушный мальчик, — он осклабился, мол, я маленький и старших слушаюсь, а вот он, Симеон, стало быть, большой и весь из себя самостоятельный. Ну-ну, пускай и дальше так считает.
— Какой есть. Может, они там с твоими договорятся, может, нет… не моего ума дело. Да и вообще я о другом хотел. Случай больно удобный. Сам посуди. Привезти умирающего, пустить байку, что он выздоравливать начал. И ждать. Вы ж не упустите случая, полезете добивать.
И по лицу понятно, что угадал.
— Ты преувеличиваешь, — сказала Светочка мягко. — То, что произошло на фабрике, случайность… и сейчас… мы никого не убиваем! Мы за мирное решение народной проблемы.
Симеон рот открыл.
И закрыл.
Явно ему про мирное решение высказаться хотелось. Но сдержался. Молодец. Взрослеет.
— Ты же сам говорил… — своё раздражение он направил на меня. — Про Церковь.
— И опять скажу. Сказать — это недолго. Языком пахать — не мешки ворочать. Сам голову включи, воитель. В том и проблема, что может и так быть, и этак, и вообще по-третьему, а как, того ни ты, ни я не допрём. Может, он вообще давным-давно помер, ваш Слышнёв. А может, завтра вон на ноги встанет и воевать побежит.
Надеюсь на второе, но первого тоже не исключаю.
Что-то нет у меня доверия к высоким ангельским технологиям.
— Но, — говорю, глядя в глаза Симеону. — Тут есть один вариантец…
— Какой?
— Уточнить.
— И… кто уточнять станет?
— Ну… мы вот можем. Всё одно ж в госпитале торчим.
— Ага, — подхватывает Метелька. — И ещё торчать будем…
— Это… было бы неплохо, — Симеон отряхнул тросточку, но только грязью заляпался. — Но… мне действительно пора. Светлана, ты не проводишь меня до ворот? На парочки внимания обращают меньше и…
Тени я выпустил.
И нет, убивать мы этого героя не станем. Просто присмотримся.
[1] На основе заметки в газете «Екатеренбургская неделя», №13, 1892 г.
Глава 24
— Ты им веришь? — Симеона хватила ненадолго. До поворота промолчал, который на дорогу выводит, а та уже и к воротам госпиталя.
Тьма трусила с одной стороны, Призрак, тоже пожелавший прогуляться, с другой. Он принюхивался к запаху Симеона, и я уж заодно.
В вязкое ароматное облако кёльнской воды, которую тут продавали в аптеках на разлив, вплетались знакомые лилейные ноты. Они почти истаяли уже, растворившись в какой-то химии, но я всё одно учуял.
Смерть.
И Симеон имел к ней непосредственное отношение.
Стало быть, мальчик как минимум рядом стоял. С кем? И где? Нет, может, кто-то там, из бедных, которых он навещал, и преставился во время визита, но что-то подсказывало, что всё немного сложнее.
— Ты о чём?
