Из кармана вон цепочка часов выглядывает. Не золотая, но тут и часы сами по себе экзотика, а уж чтоб карманные и на цепочки — и вовсе редкостная редкость.
— Пива? — Филимон снова подскакивает, и вот его как раз усатый не пытается удержать.
— Квасу, — говорю. И Метелька, подавивши вздох, присоединяется.
— И мне.
— И пожрать бы чего, — поддерживаю, потому как жрать хочется снова. Я вытаскиваю рубль. — Себе тоже возьми…
— Отрадно видеть, — голос у юноши ломкий. — Что хоть кто-то не поддаётся искушению и осознанно предпочитает сохранять ясный ум. Алкоголь губит народ…
И замолчал.
Я тоже заговаривать не спешил. Принюхивался. Пахло от юноши хорошо, чистотой.
Руки у него тоже белые.
А девица вовсе в перчатках. Сидит, потупившись, но нас с Метелькою разглядывает с интересом.
— Щи с потрошками! И пироги ныне, — Филимошка вернулся с тремя кружками. Себе он, видно не проникнувшись речами о вреде алкоголя, взял пива, которое отпил спешно, точно опасаясь, что заберут. — Ух… разбавил, скотина этакая!
Воды и в квас плеснули, и потому хлебный вкус его отдавал кислотой.
— Филимон рассказывал, что вы недавно устроились на фабрику? — подал голос Светлый.
— Ага, — ответил Метелька, квасу пригубив. — Второй месяц как… теперь, небось, погонят.
— Чего?
— А… начальство ныне приезжало.
— Большое?
— Больше некуда, — вклиниваюсь в разговор. — Сам хозяин. В смысле, Воротынцев. Младший. С ним управляющий новый.
— Вот по роже видать — ещё та паскудина, — Метелька ткнул Филимона в бок. — А пироги где? Сказал, чтоб принесли? А то у меня кишки на хребет налипли уже.
И в животе его заурчало.
— У нас аккурат машину остановить пришлось. Камень, — я говорю неспешно, стараясь не слишком глазеть на товарищей. Интересно, натуральные идейники или провокаторы полицейские? Вторых нынешним временем едва ли не больше, чем реальных революционеров. — Этот и придрался.
— Ага, мол, мотору заглушили, отчего простой.
— А зачем глушили?
— Покладено так, — Метелька снова квасу хлебанул. — Потому как если просто ступор поставить, рычажком, тогда сорвать может.
— В системе давление нестабильно. Если прыгнет, то аварийный клапан не выдержит, — продолжаю я. — И выдаст поток в основное русло. Валы крутанёт, тогда и всё, поминай, как звали. А отключение заслонку на входящем рукаве ставит. Её уже выбросом не подвинуть.
— Вы неплохо соображаете.
— Приходится.
— И речь правильная, — товарищ Светлый щурится. — А управляющий, стало быть, не согласен? Отчего же?
— Так если машину отключать, то давление внутри падает. И потом, чтоб его нагнать, нужно время. Машина работает медленно. И есть риск не выполнить норму.
Мы с Метелькой сегодня едва-едва добрали. А Митрич ничего не сказал. Вчера б ещё прошёлся, обозвав безрукими захребетниками, а сегодня только вздохнул и взгляд отвёл.
— Если так-то многие просто стопорят, чтоб потом недоработки не случилось. Прыгает-то в системе не так и часто…
— Однако для вашего управляющего важнее получить прибыль, чем сохранить здоровье рабочим? — поинтересовалась девица.
— Я… вправду за пирогами, а то чегой-то долго, — Филимон вылез.
— Для любого управляющего, — пожимаю плечами. — Собственная прибыль важнее чужого здоровья. И не только для управляющего. Вот даже для вас пять рублей в кошельке будут ближе и роднее, чем вон…
Я окинул корчму взглядом.
— Здоровье того алкаша…
Мужик ещё держался. Он сидел, покачиваясь, взглядом упёршись в опустевший штоф, явно не способный сообразить, куда подевалось его содержимое и надо ли добавлять.
— Цинично.
— Правдиво.
Я допил квас.
— А не обидно? — товарищ Светлый щурился совершенно по-кошачьи и усы его топорщились, и в глазах, янтарно-жёлтых, мне виделся интерес. — Вы трудитесь. Производите… что вы, к слову, производите?
— Сырьё для дальнейшей переработки, как я понимаю.
— Вот… а выгоду с этого имеет фабрикант. Разве справедливо? Вы вкладываетесь своим трудом и здоровьем. А он?
— А он уже вложился. Деньгами. Фабрикой.
И про здоровье он зря. Нормальное производство организовать — тут никакого здоровья мало не будет.
— Не стану спорить. Но если и так, он вложился ведь не по собственной доброте, но из желания заработать.
— А рабочие ходят исключительно потому, что больше заняться нечем?
Метелька на меня косится.
Нет, он и сам сообразил, что за товарищи у Филимона, но во взгляде мне видится недоумение. Я ж вроде как хотел в революцию.
Хотел.
И хочу.
Не столько в революцию, сколько связи их нужны и в целом понимание внутренней кухни.
— Вы правы, — Светлый позволяет себе улыбку и лёгким незаметным вроде бы жестом успокаивает Симеона. Тот аж покраснел то ли от обиды, то ли от распирающего его желания доказать, сколь сильно я ошибаюсь.
Зацепил, стало быть.
— Но ведь в таком случае мотивы и фабрикантами, и теми, кто работает на фабриках, движут одни. Но почему тогда львиную долю прибыли получает владелец фабрики, а не те, кто производит продукт? Почему доходы эти нельзя перераспределить иначе?
— В артелях и распределяют, — пожимаю плечами.
