Филимон притащил и миску со щами, и пироги. Один тут же сгрёб, поспешно вцепившись в обгорелую корку остатками зубов. Это, значит, чтоб не отобрали. С другими, может, и не сработало бы, тут народец в целом брезгливостью не отличается, но я вот лучше поголодаю чутка, чем обслюнявленное есть.
— Савка, — Метелька ткнул меня локтем в бок, взглядом на Филимона указывая.
— Потом, — я покачал головой. Обсуждать что-либо в корчме, да рядом с Филькой, было как минимум неразумно. А потому мы просто сдвинулись к краю, освобождая место другим. И пара хмурых закопчённых мужиков плюхнулись на лавку. Один даже к нам повернулся, небось, собираясь вовсе согнать, но встретившись со мною взглядом, передумал.
Силу тут чуяли.
— Филька, ты где этих клоунов раскопал-то? — спрашиваю небрежно и пирог забираю, пока его Филимон не оприходовал.
— Кого?
— Скоморохов, — поправляюсь.
— Скажешь тоже… какие тебе скоморохи? Это люди серьёзные, из Обчества, — Филимон вытер пальцы о рубаху.
— Какого?
Вот так его обычно не заткнуть, а тут прямо каждое слово и клещами тащить приходится. И он, чуя интерес, надувается, пыжится, хотя видно, что самого распирает от желания говорить.
— Этого… как его… погодь… тут во, на, — он протянул мне мятую и изрядно уже замызганную карточку.
Надо же, какие ныне революционеры продвинутые пошли.
Хотя на карточке значилось весьма себе приличное: «Благотворительное общество помощи рабочим и крестьянам».
— Это… к нам приходили. К тятьке. Ну, на Заречную ишшо, — Филимон косился на пироги, сомневаясь, рискнуть ли и утащить ещё один, или это уж чересчур будет.
Если в первый раз по морде не схлопотал, то и не значит, что во второй так же получится.
Филимонов отец тоже на заводе трудился, правда, льнопрядильном, где платили поменьше, но и не требовали от рабочих трезвости или иных глупостей. Близ завода позволили и домишки сложить, один из которых заняло немалое семейство Сивых. На том же льнопрядильном и Филимон свою трудовую карьеру начал. А уж после и сюда перебрался.
В артель пристроился. Так оно и спокойней, и экономней. Сказывал, что одно время вовсе без жилья был, ходил каждый день, да больно долго выходило, а на конке если или трамвае, то и дорого. Вот теперь Филимон домой наведывался, как мы, по выходным.
Деньги матушке носил. И так-то в целом.
— Угощайся, — разрешил я великодушно. — И чего припёрлись?
— Ну… так-то… помощи принесли. Сахару полфунта. И два — муки. Одёжки разной.
— Ношеной, небось.
— И чего? — Филимон с разрешения пирог не торопился ухватить, но разглядывал, выбирая, который побольше. — Всё одно ладно. Мамка перешьёт. Вон, там и рубахи нижние, Зинке самое оно, и малым. А ещё ткани принесли, доброй, шинельной. Батька хотел продать.
Батька у Филимона страдал стандартной рабочей болезнью — алкоголизмом.
— Но мамка не дала.
— Побил?
— Не, я ему двинул разок, — Филимон пожал плечами. — Ещё эта, которая девка, в школу зазывала. Мол, грамоте учить и всё такое.
— Так сходил бы.
— Когда? И так мало, что сдохнуть. Ещё вон и приработки поставят теперь.
— Думаешь?
— А то. Этот, новый, — Филимон наклонился. — Слыхал, как он Митрича ругал матерно, что, мол, мало работаем. Стало быть, норму подымут. А когда её делать-то? И как?
Это верно. Машины на фабрике далеко не новые. Митрич, да и Прокофьев, это понимают, а потому и не дают разгонять на полную.
