Травы вот много, только как понять, та самая она, навья, или же надо другую какую искать?
— Вот, и теперь я прицеплюся, — Метелька подвязывает свою веревку к той, что уходит в полынью. — Еремей сейчас…
Договорить он не успел, потому что полынья вспучилась пузырём, который лопнул, оставив человека.
— В следующий раз жди, — сказал он строго. — А то сунулся на-сам.
Это про что?
На плече Еремея холщовая сумка, а я отмечаю, что здесь моё зрение работает куда лучше. То ли глаза привыкать стали, то ли просто сам осваиваюсь, но впервые появились цвета.
Шинель у Еремея не просто серая, а такая, будто с голубоватым проблеском. Сумка же — желтая. И рюкзак, широкие лямки которого давят на плечи, тоже жёлтый, яркий до того, что так и тянет потрогать.
А у Метельки волосы рыжие.
И глаза голубые, но тоже какие-то чересчур уж яркие, ненастоящие. Наверное, это мой разум шалит. Или просто здесь воспринимается иначе.
Трава…
Зелень пробивается, так, сквозь седину, и кажется, что это вполне себе обычная трава, морозом прихваченная. Хотя не холодно.
И не жарко.
Небо сизое, что голубиное крыло. А солнца нет. Вот просто нет. Свет есть, а солнца… как такое возможно? Хотя, чего это я.
— Что видишь? — Еремей становится за спиной и Метельку к себе подвигает.
— Равнина вокруг. И трава торчит. Такая… длинненькая. Не знаю. Обыкновенная трава. Там, дальше, дерева или лес… или ещё что-то. Не разгляжу. Но так-то… просто равнина.
— До лесу сколько?
— Не знаю. Это ж как… он вроде и виден, но еле-еле.
— Ясно. Надо будет вешки ставить. Твари?
— Да пусто тут.
— Выхлест всех отпугнул. Но это пока. Ничего, кровь почуют — скоренько подтянутся, — Еремей отпустил моё плечо. — В общем так, сейчас я старшего дёрну. Ему и покажешь, в какой стороне лес. Твоя задача — глядеть во все глаза. И если чего поменяется, если тебе даже примерещится, что оно меняется, то говори.
Киваю.
Что ж тут не понятного?
— Сам не отходи. Ни на шаг. Веревка-то заговоренная, но… мало ли. Тут легко заблудиться, Охотник. И эта сторона… она любит играть. Особенно с теми, кто себя самым умным мнит.
А я чего?
Я не мню.
Я стою вот тихонько и Метелька со мной.
— Дядька Еремей, — в голову приходит запоздалая мысль. — А нам бы оружие какое…
— Какое? — он поворачивается и смотрит.
А у Еремея глаза желтые, кошачьи какие-то… рысиные скорее. И зрачок вертикальный.
— Не знаю. Хоть какой револьвер…
Думает он недолго. А потом вытаскивает из кобуры, взводит курок и протягивает.
— Своих не подстрели только, герой.
А Метелька сдавленно охает.
Еремей же возвращается к полынье и щурится. И готов поклясться, что здесь он вовсе не слеп. Он дважды дёргает за веревку, и вскоре черная поверхность выплёвывает ещё один пузырь. Тот лопается, выпуская какого-то мятого, точно жёваного, мужичонку.
— Игнат, — представляет его Еремей, сжимая плечо. — А это наш охотничек. Особо на него не рассчитывай, сам видишь, дохлый совсем и ничего-то не разумеет…
Это говориться не для Игната, но для человека, которого я на этой стороне не был готов видеть.
Но полынье плевать.
Снова пузырь.
И я улавливаю слабое дрожание мира. В самый последний момент ощущение усиливается, оно неприятно, будто кто-то там пытается пролезть, кто-то донельзя лишний. И отступаю, взявши Метельку за руку. А еще в голове крутится мыслишка, что место это очень даже удобное, чтобы убрать меня. И не только меня. Тела не найдут. А нет тела, нет и дела.
Пузырь лопается с мерзким дребезжащим звуком, и перед полыньёй возникает Сургат.
— Не ждали⁈ — весело говорит он.
— Какого хрена… — Еремей добавляет пару слов покрепче.
— Ну… — Сургат перебивает Еремея и щурится так, нехорошо, а я понимаю, что он опасен. — Мозырь велел сходить с тобою, приглядеть, что да как… что-то ты ему, Ерёмушка, в последнее время не нравишься. Боится, как бы болезнь тебя до сроку не забрала.
И скалится широко-широко.
Зубы у него белые и блестящие. Ярко-белые, прям ослепительно, будто из свежевыпавшего снега вылепленные. А вот глаза кровью налиты и цвет разобрать сложно. Лицо тоже красное опухшее, и под кожей словно шевелится что-то.
Жилы кровяные.
— Ты за моё здоровье не бойся, — кидает Еремей, впрочем, с Сургата не сводит глаз. — Ты о себе побеспокойся. Как бы чего не вышло…
— А я так… в стороночке постою. Вот, с мальчиками. Не боись, не трону.
И шажок к нам делает. И за ним хвостом своя нитка пробирается.
— Познакомимся поближе… а то ж, чую, вы меня не так поняли. Превратно, если по-благородному выражаться.
Одежду сменил.
Ни тебе халата, ни пиджака, но добротная крепкая одежонка из бурого полотна. Куртка вон кожаная даже, пусть потёртая, но ещё вполне себе приличная. На голове же и вовсе шлем, навроде тех, которые в старых фильмах показывали. И очки такие же, круглые, массивные.
Явно не от плохого зрения.
Очки Сургат и надевает.
А я вижу, как вспыхивают они. Артефакт, стало быть.
— Не сейчас, Сургат, — Еремей кривится. — Потом поглядишь… нечего тварей до сроку привлекать.
— Ой, ладно тебе… тут если и фонит, то самую капелюшечку. А вы, ребятки, хотите поглядеть? Так-то оно туман. Помню, я в первый раз когда попал…
И еще ближе к нам.
