— Мне тяжело так же, как тебе, Майл Вернон. Вчера мы казнили нашего общего врага, избавились от жестокосердного существа, задумавшего поиграть судьбами Острова и народа. Вчера мы отпраздновали победу. Теперь гляди… — Бренда показала на усеянную тысячей мертвецов площадь, — Это тоже сделали мы. За каждым гробом пойдут близкие, друзья, просто любопытные. Ты можешь себе представить массовые похороны такого масштаба — куда стечется, считай, больше народу, чем на вчерашнюю казнь? К вечеру я гарантирую тебе самую настоящую революцию. Сама я ничего не боюсь и мне все равно, что со мной станет. Но ты разве хочешь, чтобы твой дом сожгли, а над женой и дочерьми надругались, потом растерзали?
Майл устало горбился, Бренда продолжала уговаривать:
— Поверь… лучше никогда не увидеть больше родного человека — просто ушел далеко, навсегда…, чем на деле убедиться, что с ним сталось. Что осталось от него. Волнения будут, да. Действуй решительно и погасишь пожар, не дав ему разгореться. Позже мы объясним людям. Они поймут и простят. А пока — действуй. Действуй, брат!
Всем очистить Адмиралтейскую, иначе будем стрелять. Всем, живущим в центре, не выходить из домов. В зданиях по улице Северного ветра завесить окна. Не выглядывать, не смотреть — стреляем без предупреждения. Двадцать стиксов, всего лишь, где остальные? Похоронщикам выдать бахуша, сколько выпьют. Орхи… тоже не жалеть.
Скрип тележных колес. Мягкая поступь стиксов. Приглушенные говор и смех одуревших от наркоты солдат. Четыреста девяносто третий жмурик, девяносто четвертый… Скорее, скорее… Срок близок, впрягайтесь сами, коли стиксы не могут больше. Скорее. Тела во рву в три слоя, не смотрите друзья. Скорей сгребайте и сбрасывайте вниз вязкую, черную землю… скорей. Вот так, не видеть ничего больше, не видеть… еще бахуша, дай сюда гад, ты уже пил!
Комендант города всем подчиненным: разыскивается Картиг Пенелопа. На вид двадцати лет, немного выше среднего роста, волосы светлые, длинные, глаза серые. Десять тысяч реалов тому, кто сообщит о ее местонахождении…
День умирал, ожидаемый мятеж так и не случился, в городе росло настроение тихого отчаянья. Когда Майл и Бренда вернулись в Ратушу, Джено встретил их странным взглядом. У Бренды достало еще сил сделать ему спокойное замечание:
— Ты-то хоть не перебирай орхи. Сейчас нужна ясная голова — город в опасности.
— Зато вижу ее. Стоит рядом, смотрит. Все молчит только…
— Мертвые не говорят, Джено. Успокойся. «Господи, еще и этот сумасшедший на мою голову!»
Она осталась с ними, ни во что не вмешивалась, только слушала и, редко, бросала несколько слов, как совет, не больше… Ее воля замещала волю обоих мужчин и, как всегда, незаметно. Они стали жесткими и собранными, приказы отдавали лаконично, настрой на действия и борьбу передавался их подчиненным. И Бренде полегчало: забыла о Пини, о тяжко больном брате… Думы о них ушли в подсознание и не мучили больше. Настала ночь, тревожных вестей не поступало.
Бредовое сообщение долго молчавшего гелиографа Флаверы о «восстании стиксов» не подтвердилось. Единственная странность касалась отрядов чистильщиков, подчиненных Джено — они, видно, стали толковать его приказы, как самим удобно. Не присоединившись к гарнизону, охранявшему центр города, чистильщики взяли под контроль кварталы вокруг Белой церкви — спокойный и тихий район. «Ищут, где отсидеться, сволочи…»
К утру Бренда вздремнула на диване в кабинете Майла, но и тогда продолжалась в ней невидимая душевная работа. «Не все потеряно, не все. Еще можно бороться и спастись». Привиделось, что с Пини ничего плохого не случилось, да и не нашли днем среди мертвых ее тела. Под конец послышался далекий, скорбный зов и с глубоким вздохом Бренда очнулась, так и не поняв, что ее разбудило. Начинался новый день, пора возвращаться в Гнездо.
На площади рабочие готовились разобрать останки виселицы. А пока на помосте кривлялась уличная певица — худущая девка с огромным носом. Но голос знатный богатого диапазона, со звенящим металлическим отливом на высоких нотах. Вокруг собралась кучка бездельников, из тех ничтожеств, кому нечего делать ни днем, ни вечером, а любое несчастье лишь тешит их любопытство, пока случилось не с ними.
