В бывшую комнату Наоми-служанки много дней никто не заходил. Флуор, лишенный подпитки, давно не горел. А взошедшая Обо высветила на полу косой желтый отпечаток окна. На спинке стула лежал небрежно брошенный халат с рукавом, свисшим до пола — Наоми никогда не была особенно аккуратной. Равнодушная к нарядам, украшениям. Странная — верное слово.
В светлом сумраке Вага увидел на обоях над постелью Наоми темное пятно. След ее головы. Так часто сидела она, привалившись спиной к стене. О чем думала? Какие замыслы лелеяла? Здесь ли созрел ее дерзкий план? Или все сложилось, склеилось негаданно, из случайных событий и поступков разных людей? А злость и обида придали ее фантазиям силу стать явью? Как нехорошо получилось. Скорее все забыть. Все.
Он собирался уходить, когда увидел в углу смятой постели белый шейный платок Пини. Она тоже заходила сюда? Или потеряла его давно? Пини. Почему-то за истекший час он перестал думать о ней и вот теперь вспомнил. Вряд ли она в эту минуту, как ни в чем не бывало спит! Он ждал, что она зайдет к нему днем. Но Пини не пришла, и он с облегчением воспринял эту отсрочку до завтрашнего утра, решив тогда уж поговорить с дочерью первым. Лучше сделать это сейчас…
Бренда сидела на аккуратно застеленной постели Пини, руки на коленях, глаза закрыты — и тихо раскачивалась из стороны в сторону. «Где Пини?» — хотел спросить, но замер, пораженный странным состоянием Бренды. Что с ней? Пьяна?
Луч Обо касался лежащего на столе плотно исписанного листа бумаги. Свет полной ближней луны позволял читать, и Вага поднес письмо к глазам.
Моему отцу Вагариусу Картигу.
Отец! У меня не найдется больше случая говорить с тобой. Поэтому я выскажу все сейчас. Думаю, ты давно в тайне мечтал, что я стану твоей наследницей, хотя понимал всю несбыточность этого. Иначе не могу объяснить, почему уже с ранней юности я была на особом положении. Будь мальчишкой, сказали бы — точно, наследный принц. Это невозможно — Остров не примет правителя-женщину. Я всегда это знала и жалела тебя.
И вдруг — все изменилось. Ты понимаешь, читая эти строки, о ком я говорю. Такой личности как Наоми я не встречала никогда и дружбой с ней гордилась до невозможности. Пока не выяснилось, что тебя она презирает, меня — снисходительно жалеет, как жалеют взрослые умственно отсталых детей.
С какой яростью я встретила ее замысел: на горбу Арни въехать во власть и править, опираясь на вас с ним — двоих подкаблучников. Мне тоже отводилась роль политической куклы — ты знаешь. «Не таков мой отец» — пыталась я возражать.
Потом Наоми потерпела случайное (могло не быть!) поражение. И я говорила с ней, ожидая извинений, раскаяния лично передо мной, на остальных мне было плевать. Но я хотела услышать от нее слова сожаления за то, что так обошлась со мной.
Не стану повторять здесь все те гадости, что выкрикнула она мне в лицо. Я вернулась к себе озверевшая, твердя одно: «Пусть умрет. Пусть она умрет!» Проклятье мое сбылось и завтра в полдень Наоми перестанет жить. Только теперь я поняла, что этого не хочу.
Странное дело. Наоми порой говорила немыслимые вещи — я, бывало, ненавидела ее за это. Проходило время и… я признавала ее правоту. Так и сейчас. Ведь она — единственная, кто смог бы удержать власть после тебя! Такой человек. Понять бы это раньше! Даже, когда Наоми попалась так глупо, я могла ее выручить, если б не медлила. Теперь — поздно. Охрана не повинуется мне — в Гнезде хозяйничают люди Джено. Отец! Уговори я тебя пощадить Наоми, отменить приговор — уверен ли ты, что твой приказ выполнят? Уверен ли, что все еще правишь?
Я все ж попыталась — меня к тебе не пустили, даже посадили под арест, ты знаешь? Чтобы выйти, мне пришлось прикончить обоих сторожей и потом нудно объясняться с теткой. Но я ничего не могу сделать! Не могу помешать тому, что скоро случится. Твоя дочь — не наследная принцесса, а пустое место, слабый человек, злобная идиотка. Пусть я казалась Наоми смешной, недалекой. Это не повод, чтобы ее убивать. Поздно я поняла.
Прощай, отец. Завтра я уйду вслед за Наоми туда, где нет тех боли и ужаса, что сидят во мне последние дни. Туда, где мы с ней сможем, наконец, понять и простить друг друга.
Подпись Пини была, как всегда, простой и по-детски разборчивой.
Вага выронил письмо. Сжал лицо в ладонях.
«Что ж ты наделала? Что ты наделала?» — он обращался не к дочери, а к Наоми, — «Почему не боролась до конца? Зачем позволила себе проиграть?»
Он ясно увидел ближайшее будущее. Совершенно один. Утративший интерес к жизни старик, заложник дерущихся вокруг него за власть бездарных честолюбцев. Со смертью Наоми распалась и ее «империя» — хрупкий союз Ганы, Норденка и фрондирующей Верены. Теперь нельзя договориться с ними зараз, через Наоми — она умела ловко балансировать меж их противоречивыми интересами. Скорее всего, Гана и Норденк начнут рвать на части ослабленный междоусобицей Остров, торопясь за счет проглоченных кусков усилиться, каждый вперед соперника.
Нет Наоми. И нет Пини — Наоми забрала ее с собой. Некого любить, некому верить…
