— Помоги подняться, — хрипел тем временем Альбаид-тархан. «Этому не выжить!» — решил Пубскарь, глядя на распростертого хазарина.
— Ты что-о! — рванулся вперед тумен-тархан, увидев в руке собеседника обнаженный меч. — Назад, уррус-кяфир! А-а-а... — и хазарин запрокинулся, пронзенный острым клинком в горло.
Нисиец золотистой масти, высокий и могучий ханский жеребец сразу взял крупным наметом. Пубскарь сидел на нем ссутулясь, и был похож на могильную птицу — ворона. Перед беглецом среди редких перелесков открывалась степь: дорога предательства, словно жестокий сыромятный бич, гнала изменника земли Русской в чуждую даль. Там, у моря Гирканского[119], в городе Итиль-келе остановит он бег иноходца, если...
«Если несчастье не настигнет меня на этом пути!» — мелькнула у Пубскаря мысль. Впервые мелькнула и погасла безвозвратно.
А розово-золотистый конь нес на благородной спине своей всадника в черном плаще.
С запада вслед ему спешили грозовые тучи. Ветер, все усиливаясь, подгонял беглеца. Надвигалась буря.
Опытное ухо сразу отличало этот гул от гула, который рождает шаг мерно идущего войска: Ураку доложили, что навстречу гонят полон из Чернигова. Каган пожелал посмотреть на позор врага.
Солнце поднималось к зениту. Урак стоял на вершине холма, а мимо проходили тысячи измученных людей. Связанные мужики шли вереницами: по десять человек на одной веревке. Плелись, спотыкаясь, женщины с детьми на руках. Свистели бичи охранников. Слезы и стоны вторили им. Позади и по бокам толпы меланхоличные волы тащили повозки на огромных скрипящих колесах. Возницы клевали носами, убаюканные неторопливым движением. Было жарко. Над горем людским колыхались тучи мух и слепней.
Каган, наблюдая за толпой пленных, не ощутил в ней духа покорности: неповиновение всегда было свойственно попавшим в плен руссам. Связанные лохматые мужики бросали хмурые взгляды на блистательного всадника, и даже за сто шагов Урак почувствовал, как опаляет его огонь ненависти.
Увидев кагана-беки, засуетились хазары из охраны. Вскоре толпа пленных была поставлена на колени. Урак наслаждался видом согбенных спин и склоненных голов. Но его насторожило слишком малое количество женщин и детей в этой толпе. Каган дал знак. Подлетел Сегесанхан.
— Позови бин-беки из охраны, — процедил Урак.
Через минуту хозарин в синем архалуке припал к ногам Кара-Балаша — каганова коня. Урак спросил только о том, что занимало его.
— Это только головной полон, — пояснил бин-бекй. — В фарсахе позади идут другие урусы. Там больше женщин и детей.
— Сколько?
— Около восьми тысяч.
— Г-м... Продолжайте путь. Бин-беки скатился с холма...
Только что тумены хазар перешли речку Остер. Урак усмехнулся, вспомнив, как удирал со стрежня рыбак, когда увидел летящую к воде огромную лавину вооруженных всадников. Воины пытались подстрелить его, но тот, бешено загребая веслами, успел скрыться в зарослях камыша.
«Наверное, он где-нибудь в этой толпе пленных, — подумал Урак. — Надо бы разыскать его и освободить. Он стал для нас знаком удачи!»
Пленные прошли еще версту. Хазарское воинство давно скрылось за холмами, но пыль все еще висела в воздухе и солнце казалось тусклым и опечаленным.
— Стой! — крикнул всадник в богатой хазарской одежде, тот самый бин-беки, что докладывал Ураку о полоне. — Разобрать оружие и брони!Дозоры — вперед!
Во все стороны ускакали тройки конных воинов.Охранники, торопясь, освобождали пленных от пут. Те бросались к повозкам. Через полчаса несколько тысяч вооруженных руссов в доспехах и со щитами выстроились и двинулись вслед за туменами хазар. Большой отряд всадников в хазарском вооружении прикрыл фланги русской дружины.
Женщины с детьми бегом подались к ближайшей роще...
Ишан Хаджи-Мамсд тонко разбирался в душах людей, а уж Урака знал особенно хорошо. Именно в момент радости он и намекнул властителю о своем опальном родственнике Гадран-хане. Раны, оставленные на его теле руссами и уграми, заживали, и молодой честолюбивый хан жаждал славы и подвигов. Ишан Хаджи-Мамед понимал его.
Урак, размякший сердцем от побед и удач, не им добытых, благосклонно изрек:
— Назначаем Гадран-хана бин-беки первой тысячи в тумене Неустрашимых.
Гадран-хан долго целовал сапог властителя. Он готов броситься грудью на любые толпы врагов: Неустрашимые были самыми доблестными богатурами Хазарии после тургудов Шад-Хазара и ал-арсисв!
Гадран-хан мечтал о том; сколько теперь рабов достанется ему из той толпы пленных, которую они повстречали только что на своем пути.
Вновь назначенный военачальник соколом сидел на тонконогом поджаром коне. Тысяча Гадран-хана шла во главе всего хазарского войска. Какая честь!
У каменного идола старых времен, у выхода из глубокой лощины, возвышался высокий курган — покойный мир неведомого богатура. Бин-беки хлестнул коня плетью. Тысяча перечила в галоп.
