Следующей ночью самолеты прилетали три раза. Три раза ночную тишину нарушал тяжелый, сводящий с ума гул. Забирался в мозг, заставлял дрожать колени и судорожно биться сердце. Три раза за ночь вставали и выходили в коридор: боялись, что разлетятся осколками дрожащие стекла. Стекла, скрепленные бумажными крестами, выдержали, впрочем, бомбили опять далеко. После второго налета, когда вдали прогрохотали два или три взрыва, уже ложились, не раздеваясь. Казалось, что только перестаешь прислушиваться, только начнешь проваливаться в тревожный сон, как небо вновь начинает угрожающе гудеть. Гул приближается, нарастает – и вот уже сходящий с ума мозг буквально вопит: бежать, прятаться. Заснули только под утро.
Что дальше будет только хуже, они тогда еще не знали.
Днем местное телевидение впервые показало последствия. Грачи потрудились на славу, их пернатым тезкам такого и не снилось. Особенно поразил один репортаж, снятый московскими операторами. Неизвестно, показали ли его по центральному телевидению, но местное крутило несколько раз.
Сначала Борис никак не мог узнать место, откуда велась съемка, но потом камера немного повернулась, и стало ясно: на экране двор рядом с институтом «Грозгипронефтехим». Камера медленно обводит пустынный двор, поворачивается на пятиэтажку, на которую ночью упали бомбы. Крыша и три верхних этажа, этажи одного из подъездов разворочены: похоже, бомба, пробив крышу и пятый этаж, рванула на четвертом. Недалеко от подъезда топчутся несколько человек, рядом на табуретке сидит замотанная в платок бабушка. Перед ней на земле одной простыней укрыто два тела. Камера медленно проплывает по застывшей в изваянии старушке, по телам под окровавленной простыней и поворачивается к пожилому, давно небритому мужчине.
– Владимир меня звать, – глухо говорит мужчина.
– Кто у нее погиб? – спрашивает корреспондент. Тоже заросший, с воспаленными глазами.
– Сын с невесткой, – так же глухо отвечает Владимир и вдруг оживляется. – Я здесь давно живу, раньше на заводе Ленина работал. За что нас? Чечены родственников в села перевозят, а нам куда? Эх, посмотреть бы на тех пилотов – сказал бы я им!
Что он сказал бы летчикам, Владимир не говорит, только машет рукой. Камера вновь скользит по неподвижной старушке, утыкается в тела – с них уже кто-то услужливо откинул простыню. Оба немолодые, явно за пятьдесят.
– Остался кто-нибудь у нее? – спрашивает корреспондент.
– Никого, – отвечает Владимир. – У нее муж тоже под бомбами погиб, еще в ту войну. Тогда – немцы, сейчас – свои.…Вот так.
Глядя на экран, Борис поймал себя на странной мысли: даже сейчас казалось, что происходит это где-то далеко, к ним отношения не имеет, и у них, в Микрорайоне, такого не будет точно. Глупость, конечно, выкрутасы психики, стремящейся как угодно помочь своим нерадивым хозяевам.
Еще одна ночь – и опять самолеты, опять вскакивания с дивана, опять долгие, кажущиеся часами, минуты в коридоре, подольше от окон. У каждого в кармане документы: паспорт, трудовая, военный билет, диплом. Славкино свидетельство о рождении в сумке у Ирины. А в коридоре наготове две сумки с самым необходимым – это на случай бегства. Зачем все это понадобится, если бомба накроет квартиру, они не думали. Что это – фатализм или глупость их тоже не интересовало, у них были заботы поважнее. Сколько на этот раз прилетали грачи, уже никто не считал. Усталое сознание только фиксировало очередной взрыв, отмечало: далеко. И только низкий гул немного затихал, мозг тут же требовал – спать. Спать! Славик вообще умудрялся засыпать, даже сидя, в коридоре.
Днем новые кадры. Теперь где-то в районе Еврейской слободки. На экране полностью разбитый частный дом, весело догорающий сарай – и на переднем плане совершенно обезумевшая женщина. Лицо в копоти, волосы взлохмачены, в воспаленных глазах ярость и безумие. Безумие и ярость.
– Сволочи! – кричит женщина прямо в камеру. – Гады! Все разбили, все! И Наташка…Она же маленькая еще была! Дайте автомат! Дайте мне автомат, я их перебью! Всех! Всех!
Кто-то обнимает ее за плечи, пытается увести. Женщина вырывается, грозит кулаками небу и все кричит и кричит уже что-то совершенно нечленораздельное. Камера старательно ловит ее перекошенное лицо, микрофон фиксирует каждый вопль. Что-то невнятное говорит по-чеченски оператор.
Борис встал с дивана, приглушил звук телевизора, снова сел, не в силах оторваться от этого зрелища.
– Боря, – задумчиво глядя на экран, спросила Ирина, – как думаешь, они специально все время русских показывают?
– Не знаю, может и специально. А может, и нет. Говорят же, что очень много чеченов уехало.
– Много, не много, а все равно странно. Уж в том районе русских точно совсем мало.
– Ира, я не знаю, – повторил Борис. – Может, они специально выбирают, для России. Тем более, такой репортаж. Политика.
– Политика.… Везде политика.
