– Боря, ты что, сам не понимаешь? Мужчина, русский, далеко не старик – нечего народ раздражать. Да еще после бомбежки.
– У меня на лбу написано, что я русский? – пытался спорить Борис. – Особенно с этой бородкой!
– Это когда ты один, тебя вечно путают, – спокойно парировала Ирина. – А когда мы втроем, сразу все ясно. Троллейбус забыл?
Борис не забыл, он вообще почти ничего не забывал, хотя иногда и хотелось. Было это осенью 93-го, как раз, после того, как взорвали подстанцию. С тех пор трамваи в городе ходить перестали, троллейбусы еще держались. В тот вечер они припозднились, народ уже схлынул, и троллейбус шел полупустой. Оставалось проехать совсем ничего, когда сидевший напротив мужчина в норковой шапке вдруг встал, подошел вплотную, обвел всех троих тяжелым взглядом и громко сказал:
– Что расселись, собаки?
Борис поднял на него глаза: молодой, но далеко не парень, вроде бы, трезвый, взгляд злой.
– Чего смотришь? – глядя Борису в глаза, почти заорал мужчина. – Тебе говорю! Тебе и твоей сучке! Расселись здесь, как хозяева!
– Битахь уьш парг1ата[10], – вступилась женщина с соседнего сиденья, и тут же была остановлена своей соседкой: – Нийса боха цо!2Так им и надо!
Мужчина бросил на них взгляд и вновь уставился на Бориса.
– Резать вас надо, – сообщил он ухмыляясь. – Резать, как собак! Всех!
Ирина задрожала, одной рукой вцепившись в Бориса, другой обняв Славика.
– Страшно? – осведомился обладатель норковой шапки. – Скоро еще страшнее станет. Резать! А тебя сначала…
– Не позорься, веди себя как мужчина, – раздался спокойный голос. – Эьхь дукха иза.[11]
Борис скосил взгляд: говорил сидящий сбоку мужчина лет пятидесяти. Их обвинитель тоже обернулся, встретился с уверенным взглядом и взвился:
– Это я позорюсь? Я?! А они? Шакалы! Моего брата в Ростове чуть не убили, до сих пор в больнице лежит!
– Кто? – чуть насмешливо спросил мужчина. – Эти трое?
– Нет, менты.
– Менты? – уже откровенно усмехнулся мужчина. – Их тебе не достать, поэтому решил мстить женщинам и детям. Понятно!
Внимательно следящие за разговором женщины засмеялись, вторая, наплевав на логику, опять повторила: «Нийса боха цо!»[12] Молодой обвел взглядом салон, ища поддержки, однако все только внимательно слушали, явно приберегая эту самую поддержку для победителя.
– Я детей не убивал! – немного визгливо закричал молодой и тут же добавил: – Все они одинаковые!
– Базарахь санна мохь х1унда хьоькху ахьа? Цхьа жимма метта вола! – требовательно произнес мужчина. – Подойди, сядь, я хочу тебе кое-что сказать. Т1е а г1ой воккха чунга ладог1а![13]
Молодой опять оглянулся – все смотрели на него выжидательно – помялся, но все-таки подошел, сел. Мужчина стал говорить ему что-то вполголоса, затем на секунду повернулся к Борису и показал головой на выход. Троллейбус как раз подходил к остановке. «Баркал,»[14] – одними губами прошептал Борис.
Не забыл этого Борис, совсем не забыл. Уже понимая, что проиграл, он еще по инерции спросил: «А вы одни, конечно, раздражать никого не будете?» Ответа не получил и пошел на балкон. Курить.
Затянутое низкими тучами небо на некоторое время прекратило извергать из себя потоки воды, и на улице появились редкие прохожие. Прошли две женщины с сумками, привычно перескакивая с кирпича на кирпич, уложенных по краю расползшейся мусорки. Вслед за ними по тем же кирпичам тяжело пробралась старушка. «Как по минному полю», – подумал Борис.
Было удивительно тихо. Облезлые мокрые дома как будто притаились, укрывшись одеялом черных туч. Лишь только темные глазницы окон настороженно глядели в небо, явно не ожидая от него ничего хорошего. А это что за новость? Борис прищурил близорукие глаза: на некоторых окнах белели косые кресты – как в фильмах о войне. Надо же, как быстро народ приспосабливается.
Потрогал только что укрепленное стекло, выкинул окурок и пошел в квартиру – резать бумагу.
К возвращению Ирины и Славика одно окно преобразилось. Сначала Борис приклеил только две полосы бумаги – крест на крест. Потом поглядел, подумал и добавил еще две полосы – окно стало похоже на английский флаг.
– Папа, а тебе кто подсказал? – немного разочарованно спросил Славик. – Мы на улице видели, думали ты не знаешь. А зачем это делают, бумага же стекла не удержит?
– Я с балкона увидел, – объяснил Борис. – Бумага, конечно, не удержит, но зато стекла не разлетятся на мелкие осколки. Ира, как там на базаре?
– Нормально. Все работает, народу полно.
– А про бомбежки что говорят?
– Обсуждают, но точно никто ничего не знает. Вроде бы одна бомба попала в дом, где магазин «Буратино». Боря, а почему самолеты называют «грачами»? И на базаре тоже.
– Мам, ну ты даешь! – удивился Славик. – «Грачами» называют штурмовики Су, у них даже на борту грачи нарисованы. Правда, папа?
– Не знаю, что у них там нарисовано, – проворчал Борис, доставая новый лист. – Помогать будешь?
