— Я говорил с командирами первого армейского и семнадцатого корпусов, Франсуа и Макензеном, и они заверили меня, что об отходе за Вислу никакой речи не было; они просто отошли на один переход, чтобы оторваться от Ренненкампфа и привести себя в порядок после Гумбинена… Франсуа даже не хотел прекращать боя, он — горячий и недисциплинированный, это вам следует знать. Вот донесения наших штабных офицеров, ознакомьтесь, — подал он пачку бумаг Людендорфу.
Людендорф прочитал и покачал головой. В донесениях было подробно изложено, как было дело под Гумбиненом:
«Русских не было видно…
Наши ряды буквально таяли на глазах от ружейного и пулеметного огня и орудийного огня…
Наши батареи запаздывали, а те, которые появлялись на позициях, расстреливались орудиями русских, в частности двадцать седьмой дивизии, и от них летели на воздух и люди, и кони, и зарядные ящики…
Франсуа не заметил на фланге русских и увлекся атакой…
Ужасная картина: на поле боя — тысячи убитых и раненых, едва ли не у всех пробиты пулями лбы из русских винтовок, многие разорваны на куски снарядами…
Паника была такая, что Макензен, верхом на лошади, скакал по позициям, чтобы остановить бежавших своих солдат…
Это был не бой, а настоящий ад…
Русские не придерживаются правил войны, стреляют с закрытых позиций, вырываются вперед врассыпную, а не цепью, перебегают, вместо того чтобы идти колоннами…
Смерть и ад были всюду…»
Так писали с фронта командиры.
Людендорф потемнел, глаза его сверкнули яростью, щетки усов торчали воинственно, и он решительно сказал:
— У меня этого не будет, экселенц. Я заставлю всех воевать так, как мы воюем на западе. Наши командиры именно слишком хвалятся, когда выводят полки на позиции, а с такими командирами мне будет трудно воевать, и не исключено, что я заменю их немедленно.
Мольтке согласно кивнул головой и в уме отметил: «Этот приведет нас к победе. Я не ошибся, избрав его, а не Штейна».
Потом встал и сказал кратко:
— Прикажите: отступление прекратить. Франсуа передислоцироваться к Дейч — Эйлау, на помощь Шольцу. Генералу Керстену, начальнику дорог Восточной Пруссии, я уже приказал подать вагонов четыреста Макензену и Белову остановиться и закрепиться за рекой Ангерап. Дальнейшее будет зависеть от Ренненкампфа.
Генерал Людендорф отдал все приказы командирам корпусов, простился со своим патроном, еще раз поблагодарил за доверие и тут узнал, что фон Гинденбург прислал телеграмму, в которой соглашался принять пост командующего.
В девять часов вечера, экстренным поездом, генерал Людендорф выехал из Кобленца на восток, через Ганновер, где должен был сесть Гинденбург.
Перед отъездом он узнал от генерал-квартирмейстера Штейна: ставка намерена снять с западного театра пять корпусов и передислоцировать их в Восточную Пруссию: Людендорф был озадачен. Мольтке ничего об этом не говорил. Не надеется и на него? Или искренне хочет помочь? И сказал:
— Пять корпусов снять с западного театра в канун решающего сражения за Париж — это очень рискованно. Я знаю плотность войск на западе до одного солдата, рассчитывал в генштабе до войны. Вы согласны со мной?
Штейн усмехнулся и ответил доверительно:
— Согласен, но… Берлин важней Парижа, мой дорогой Эрих, и благодарите судьбу, что у вас есть такой покровитель, как Мольтке. Но я сообщил вам пока только о предположениях, решение еще не принято.
Людендорф был удивлен, что такой вопрос ставка решает без его участия. И еще более был удивлен, что нового командующего армией даже не пригласили в ставку, не ознакомили его с положением дел, а просто по телеграфу велели садиться в Ганновере, где он жил, на поезд, в котором будет ехать его начальник штаба, и вся недолга.
Но, в конце концов, это были мелочи; главное было в том, что с первых же слов, произнесенных командующим на ганноверском вокзале, когда Людендорф представился ему возле вагона, он показал себя как человек непритязательный и даже рассеянный, и, едва Людендорф спросил его, что он намерен делать и какие приказы следует приготовить на завтра, спросил в свою очередь почти равнодушно, да еще и бесцеремонно:
— А как ты думаешь?
Людендорфа передернуло: что за фамильярность! С ним лишь Мольтке, с которым он работал в генеральном штабе в мирное время, позволял подобное. Даже Шлиффен, с которым Людендорф тоже работал в генеральном штабе, бог всех богов Шлиффен, и тот обращался только на «вы». А этот двойной «фон» ведет себя так, как будто они полжизни прожили вместе и вот случайно встретились на вокзале Ганновера, поболтали о том о сем и разошлись по своим местам почивать, будто на карлсбадские воды ехали и там думали наговориться вволю.
И генерал Людендорф тогда понял: командовать армией придется ему, и Мольтке не случайно сказал: «Вы еще спасете положение».
И Людендорф помянул недобрым словом фон Штейна, генерал-квартирмейстера ставки, откопавшего Гинденбурга, своего дружка, который, когда началась война, просил: «Не забудь меня, если окажется, что где-нибудь нужен командир».
И фон Штейн не забыл. И кажется, на голову ему, начальнику штаба.