Вот почему генерал Людендорф нервничал, а вернее сказать — был в ярости из-за того, что офицеры штаба восьмой армии больше думали о том, когда и куда им придется бежать, чем о том, как задержать противника и спасти армию от позора и поражения. Да что там офицеры штаба, когда даже командиры корпусов, генералы Макензен и Белов, к которым Людендорф едва дозвонился сегодня по телефону, ничего определенного сказать о намерении первой русской армии не могли, а сказали всего только: Ренненкампф вообще-то стоит на линии Инстербург — Ангебург, но что-то там делает в районе Кенигсберга, — так доносит аэроразведка.
Людендорф разъярился:
— Что именно делает: баварское пиво пьет, что ли? Требую от вас, генерал, точных данных, немедленно, любыми средствами добытых. Да, да! — кричал он Макензену в массивную черную трубку полевого телефона.
Макензен, видимо, что-то говорил неуверенно, так как Людендорф опять закричал в трубку:
— Перестаньте, фон Макензен, плакаться в жилетку, как говорят ваши противники. Я знаю, что вы потеряли половину корпуса, кстати, по своей же вине, но вам послано пополнение из ландвера — и благоволите перестать жаловаться. Приказываю вам хорошенько разведать, что там творится под вашим носом, и сообщить мне. Что? Наступать будут русские? Ах, в случае если будут… Тогда я вам скажу, что вам следует делать в этом случае: воевать надо. Сейчас могу сказать: при всех случаях — сберечь корпус. Все, генерал Макензен. Все, я сказал! — повысил он голос до самой высокой ноты.
Примерно такой же разговор состоялся и с фон Беловым, командиром первого резервного корпуса, с той лишь разницей, что Белов, имевший небольшую стычку с левым флангом Ренненкампфа, заявил, что он готов к наступлению.
Людендорф смягчился: наконец-то хоть один человек заявил о желании наступать, а не бежать за Вислу, и переспросил:
— Что, что? Повторите, фон Белов.
В трубке отчетливо послышалось, причем совершенно спокойно:
— Я готов к атаке, экселенц…
— Благодарю, генерал, — поспешил Людендорф, но тут же услышал:
— …если мой сосед Макензен поддержит, иначе фон Ренненкампф раздавит меня своей конницей или двумя левофланговыми корпусами.
И Людендорф помрачнел. Нет, сильна еще инерция отступления, не выветрилось еще паническое настроение у высших командиров. Что же тогда говорить о солдатах?
Вот почему генерал Людендорф был прямо-таки в бешенстве. Опьяненный победами в Бельгии и ободренный кайзером и Мольтке, он готов был ринуться хоть к черту на рога, лишь бы оправдать оказанное ему доверие и уничтожить всех русских, где бы они ни были и сколько бы их ни было, но он считал себя полководцем и не мог позволить эмоциям взять верх над трезвым рассудком и точными данными о противнике. А таких данных здесь, в штабе, не было, а были лишь предположительные планы и рассуждения, а вернее — была одна лишь болтовня. Да и что можно было ожидать от офицеров этого бабского будуара? Сплетен и обывательских разглагольствований, за что следовало лишь одно наказание: гнать в три шеи. Всех!
И, споткнувшись об угол ковра, отшвырнул его носком тяжелого сапога и раздраженно крикнул адъютанту в приемную:
— Майор, пригласите Гофмана!.. И уберите ко всем чертям это тряпье.
— Слушаюсь, мой генерал, — чеканно произнес адъютант и спросил: — Сейчас убрать или позже, мой генерал?
— Позже.
Гофман был под рукой и вошел первым. Стукнув каблуками своих изящных сапог, он сказал, как рапорт отдал:
— Явился по вашему приказанию, мой генерал.
Высокий, с круглой, стриженной под ежик головой, он в своих железных очках был скорее похож на армейского лекаря, и только безукоризненная выправка подтверждала, что это — офицер штаба, вышколенный и холеный, начавший уже полнеть в свои сорок лет, видимо от любви к сосискам и пиву. Людендорф жил с ним в одном доме, вместе служил в генштабе и знал его всегда таким, однако сейчас подумал: «Идет война, а он по-прежнему наряжается, как барышня», и, исподлобья глянув на его игравшие всеми бликами сапоги, на выбритое и строгое лицо, высокомерное, посмотрел на свои солдатские, грубые, и наконец, сев за стол, бесцеремонно спросил:
— Подполковник Гофман, я пригласил вас, как старого друга и бывшего сослуживца, чтобы спросить: что у вас здесь творится в этом так называемом штабе, а проще — бабском будуаре? Вы все прибыли сюда воевать или валяться на перинах и щупать девок? Противник разбил вас на севере, теснит на юге, о Ренненкампфе вам ничего не известно… Вы можете объяснить мне, что все это значит? На западе — громы и молнии грандиозной битвы и побед германского оружия, а У вас здесь — как в склепе. Я удивляюсь, что русские до сих пор не выволокли вас из белоснежных постелей, в которые вас уложил Валь-Дерзее и Притвиц вместо того, чтобы заставить воевать.