Однако же в 1969 году, через двадцать восемь лет после того тяжелого времени, беседуя с генералом Е. М. Горбатюком, я узнал, что он сделал однажды десять вылетов в день и провел восемь воздушных боев. У меня широко раскрылись глаза. Кольнула совесть - журналисты выходит, правы... Но Горбатюк пояснил: это было 22 июня, в первый день войны, у самой границы.
И совесть моя успокоилась. 22 июня можно было и десять сделать. День-то какой - год!
Итак, после пятого вылета Писанко отправил нас на отдых.
Уснул я немедленно, едва коснувшись подушки. Спал без сновидений - так намотался за день. Но как ни странно, проснулся с рассветом. Вижу, не спят и соседи - Аркаша Михайлов и Коля Тетерин.
- Знаешь, куда теперь немцы продвинулись?.. - тяжело вздыхает Аркаша. Боюсь, что сегодня придется лететь не на северо-запад, а на юго-восток.
Тетерин рывком поднимается, опершись на локоть, в упор глядит на Михайлова.
- Ты хочешь сказать, что за ночь немцы пересекли шоссе и вышли к каналу?
- Не то...
- Что же ты хочешь сказать?
- Мы можем сегодня оставить Клин, вернее, Клинский аэродром. Вчера перед вечером мотоколонна, шедшая от Яропольца, была на подходе к Теряево.
- Откуда это известно?
- Летчик один говорил.
Теряево... Озеро. Монастырь. Зона патрулирования, зона групповых полетов, когда стояли в Алферьево. Оттуда вместе с Шевчуком и Леоновым мы гнались за группой "хейнкелей". Это было 25 июля. Немцы находились тогда далеко-далеко от нашей столицы. А теперь подходят вплотную. Тяжело поверить. Вижу, и Тетерин не верит.
- Врет он, твой летчик, - шипит Николай, стараясь не разбудить товарищей. - Врет. Или ошибся.
- Не горячись, Коля, - успокаивает друга Михайлов, - незачем ему врать. И ошибиться не мог, потому что он местный, из двадцать седьмого полка. Ты его знаешь. Катрич.
Катрича знали все. Где-то в средине августа в полку был митинг. Выступил Пасечник, говорил о героизме летчиков. Имена защитников нашей столицы, совершивших воздушный таран, нередко появлялись на страницах нашей армейской газеты. Это Степан Гошко, Борис Васильев, Петр Еремеев, Виктор Талалихин, Виктор Киселев. Их уже было пять. И вот - шестой: 10 августа лейтенант Алексей Николаевич Катрич совершил новый, изумительный по мастерству и отваге воздушный таран.
...Фашистский разведчик пересек линию фронта, взял курс на Москву. Пенистый след инверсии рассек синее небо. Враг не заботился о маскировке. Он был уверен: на такой высоте его не достанут ни снаряды зениток, ни советские истребители. А они, между прочим, за ним охотились всю эту неделю. Некоторым удавалось сблизиться с ним, и тогда, имея запас высоты, разведчик поспешно уходил за линию фронта. О том, что немцы педанты, было уже известно. Те, из них, кто пытался вести разведку нашего тыла, обычно ходили по одним и тем же маршрутам, в одно и то же время и, если позволяла порода, на одних и тех же высотах. Это давало возможность перехватывать их, заблаговременно поднявшись в воздух.
Этот фашист был не такой. Он появлялся всегда неожиданно, и каждый раз с нового направления. И летал не на "юнкерсе", как другие, а на новом, более совершенном - скоростном и высотном самолете "дорнье-217". Возможно, ему отводилась особая роль, особые задачи, поэтому и принимались такие меры предосторожности. С его появлением участились случаи налета фашистских бомбардировщиков на наши аэродромы и другие важные объекты. И именно в том районе, где он появлялся. Чтобы перехватить разведчика, эскадрилья МиГ-3 специально села в засаду в районе Ржева. Там обычно проходил "дорнье". Установили непрерывное боевое дежурство.
10 августа, когда поступила команда на взлет, дежурили Катрич с Медведевым. Они взлетели в 9.30. Пройдя минуту-другую западным курсом, Катрич увидел инверсию - белый пенистый след на небе. Развернувшись, он направил машину по этому следу. Так началась погоня. Высота нарастала быстро - пара летела на "мигах". Подходя к семи тысячам метров, Катрич вспомнил о кислороде. Вернее, не вспомнил, а догадался, когда увидел, что приборы стали двоиться, а ярко-синее небо обретать красноватый оттенок. Чертыхнувшись, летчик выдернул маску из кармана над правым пультом, прижал к губам. Живительная струя кислорода ударила в легкие, наполнила силой мышцы, смахнула с неба красную муть. Летчик подумал: "Этак немудрено и вниз загреметь..."
И еще одна неприятность. День обещал быть жарким, и Катрич, заступая на боевое дежурство, посчитал лишним одеться в комбинезон, и остро теперь почувствовал, что летняя гимнастерка - слабая защита от холода. Он почувствовал это еще на половине пути, и теперь, когда самолет подбирался к десяти тысячам метров, его буквально трясло.
Парусиновые сапоги тоже не бог весть как согревали. "Меховой комбинезон бы сейчас да унты", - невольно подумал летчик и оглянулся назад, на ведомого как-то он себя чувствует. Медведев безнадежно отстал.
