— Ты где всю ночь пропадал, непутевый? — спросил он Сергея. — Мы уж поминки собирались справлять по тебе.
Иволгин начал было рассказывать о своих ночных приключениях, но тут к ним подбежала заплаканная Аня:
— Комбат умер. Где Викентий Иванович?
Печальная весть о смерти Алексея Ветрова не была внезапной. Иволгин знал: дни комбата сочтены, и все-таки горе пришло нежданно-негаданно, больно ударило по сердцу. Они бросились к санитарной машине, а там уже толпились бойцы. Иволгин увидел Волобоя, низко склонившего голову. Рядом с ним стоял Викентий Иванович. Ветров лежал на носилках, прикрытый плащ-палаткой. У носилок сутулилась постаревшая Вероника Бережная. Она не плакала, не суетилась — пристально глядела на бледное мертвое лицо, точно хотела запомнить его на всю жизнь.
«Выплакала все слезы», — подумал Иволгин, опустив глаза...
Похоронили Ветрова в братской могиле на вершине высоты, которую брала будыкинская рота. Высота эта была, видно, последним отрогом гигантского хребта. На запад от нее беспорядочно громоздились горы, на восток — простиралась бескрайняя маньчжурская равнина.
Прозвучал прощальный салют — последняя почесть павшим. А когда стихли выстрелы, от набережной, где бурлили, гомонили бойцы стрелковой дивизии, донеслись громкие многоголосые выкрики:
— Победа! Ура-а-а-а!
— Капут самураям!
Несколько минут спустя десантники и танкисты влились в шумный водоворот ликовавших стрелков. Все куда-то бежали, спешили, кричали.
— Япония капитулировала! — во всю силу горланил разведчик в забрызганном маскхалате.
— Не выдержала кишка!
«Так бывает только на войне: и радость, и горе — вместе», — подумал Иволгин.
Подъехал командир дивизии, подтвердил новость и поздравил гвардейцев с победой. Сквозь шум и гам прорвался громкий голос Евтихия Волобоя:
— А теперь слушайте мой приказ, — сказал комбриг. — Из Холуни отошел в южном направлении полк Токугавы. Нам дано задание разоружить его. Не хочет самурай сдаваться в этаком дыму — желает на лоне природы! — со злостью закончил Волобой и бросил свою неизменную команду: — По коням!
Танковая бригада вышла из задымленного города вместе с пехотным полком. Пехотинцы салютовали в честь победы, строчили из автоматов, пускали в небо ракеты — красные, голубые, зеленые, желтые. Они взлетали над танковой колонной и тут же падали, заливаемые дождем.
В зеленых, изрезанных ручьями отрогах Большого Хингана хлопали одиночные выстрелы. Где-то рванула граната. С севера донесся протяжный, приглушенный расстоянием орудийный гул. Но возбужденные нахлынувшей радостью бойцы не слышали ни гула орудий, ни свиста ветра, ни шума дождя. Они слышали и видели только ее — желанную победу!
Десантники шагали молча: душило горе — с ними не было их комбата, с которым пройдено столько нелегких дорог. Посохин непрерывно курил, о чем-то молча размышлял. Ерофей Забалуев то и дело оглядывался назад, болезненно морщился. Илько смотрел из-под ладони на затканную дождем маньчжурскую степь, пологие сопки, как всегда шевелил пухлыми губами:
Десантники вслед за танками вышли на окраину Холуни. Позади своего взвода еле тащился Иволгин. Ноги у него заплетались от усталости, трещала от контузии голова. Его догнал Драгунский.
— Эй, гвардия, жми на скалы Артура — снимать с креста Россию! — с накалом бросил он.
Сергей поморщился.
— Погоди снимать ее. Дойди сперва до тех скал.
— Дойдем! — Валерий разрядил в воздух свой пистолет.
— Побереги патроны — могут пригодиться.
— Так война же кончилась, голова садовая!
— Скоро больно она у тебя кончается. Забыл Ворота Дракона?
— Вот чудило! По радио передавали. Не веришь?
— Почему не верю? Все может быть. Только ты знаешь, когда я поверю самураю? Когда в землю его закопаю.
Иволгин запахнул полы плащ-накидки, крепко сжал челюсти и, превозмогая адскую головную боль, побежал догонять свой взвод.
Заявление японского императора Хирохито о капитуляции было получено в штабе Забайкальского фронта поздно ночью. Державин еще не ложился спать — сидел за столом, читал донесения из штабов армий, делал пометки на карте. В юрте было душно, пахло слежалым житняком и разогретым конским каштаном. Генерал хотел потушить свет и раздвинуть плотные занавески, которые спасали его от комаров. Но в это время постучали в дверь и в юрту не вошел, а влетел всклокоченный начальник узла связи с какой-то бумагой в руке.
— Товарищ генерал, разрешите доложить, — выпалил он не переводя дыхания. — В общем... Они сдаются! Все!
Державин прочитал радиограмму и, несмотря на поздний час, направился к командующему фронтом.
Степной монгольский городок Тамцак-Булак, где находился штаб фронта, был окутан непроницаемой темнотой. Накрапывал мелкий дождь. Под ногами еле слышно шуршала мокрая трава. На небе ни туч, ни звезд — все слилось в сплошную черную массу, которая поглотила и безбрежную монгольскую степь, и рыжий степной шлях, и даже штабные автобусы, стоявшие поблизости от домика командующего.
