– По-моему, это уже совершенно не твое дело. – Я уперлась ладонью в его грудь, чувствуя, как неровно, торопливо бьется его сердце – то затихает, становясь спокойным, размеренным, то глухо колотится, как кузнечный молот. – Королю Самайна не дотянуться до меня из Холма. Он может сколько угодно пробираться в мои сны, но найти меня он сумеет, только если я скажу, где нахожусь и куда направляюсь. Так что можешь не беспокоиться о том, что он вынырнет у тебя из-за спины. Ему древо королей вряд ли пожертвует еще один дар, а без него он почти бессилен. Он улыбнулся еще шире:
– Фиорэ… Ты всегда недооцениваешь мужчин, находящихся рядом с тобой? Ты не сможешь сказать даже, на что я способен… Но пытаешься предположить, о чем я беспокоюсь и на что на самом деле способен король Самайна… – Рейалл провел подушечкой большого пальца по моим губам, пощекотал подбородок. – Сейчас мы в одной лодке, маленькая ши-дани, и потому знать, что на самом деле тебя гонит, – это мое дело.
Я задумалась. А почему бы нет?
– Недавно я имела глупость вручить в руки одному смертному волшебный Рог, дар Холма королю Самайна. Этот Рог обращает волю играющего на нем в силу, противостоять которой не могут ни Сумерки, ни ши-дани, ни люди, но этот артефакт запросит с Кармайкла такую цену, которую он не сможет уплатить и остаться в живых.
Мой зеленоглазый маг, мое солнечное золото, человек, принесший жаркое тепло в прохладную осень… Как я могу допустить, чтобы ты отдал себя в жертву своему великодушию, своему стремлению спасти всех и вся, чтобы ты погиб только для того, чтобы Габриэль стряхнул с себя печать договора с Холмом?
– Я не предупредила об опасности… он не знает, что за оружие оказалось у него в руках, и не узнает, пока не будет слишком поздно… А я не хочу, чтобы он погиб только потому, что король Самайна не желает на себе нести бремя договора!
– Значит, он нравится тебе… – Голос фаэриэ стал тихим и каким-то… обычным, человеческим. Просто голос уставшего мужчины, человека. – А еще тебе не хочется быть игрушкой в чьих-то руках. Фиорэ, я понял, чего ты не хочешь. А чего ты хочешь… На самом деле?
– Вернуться домой, – не раздумывая ответила я. – Чтобы у беседки по-прежнему цвели пурпурные георгины, моя сестра пела песни, завернувшись в осеннюю шаль у ярко горящего огня. А Кармайкл…
Я запнулась, замолчала. Отвела взгляд.
Пальцы Рейалла выпустили мои волосы, рука бессильно-ласково соскользнула по моей спине.
– Что есть любовь, Фиорэ? – спросил он еле слышно, медленно наклоняясь и едва ощутимо мазнув губами по моему виску. Я промолчала, не зная, что ответить.
Как объяснить, как измерить то, что плохо поддается описанию и измерению? Люди любят странно, по-своему, то щедро выплескивая чувства, вкладывая всю душу и сердце, создавая что-то прекрасное, новое, неповторимое – и в то же время могут держать все в себе, разрушать все вокруг, доставляя объекту этой странной любви боль и страдания.
А ши-дани?
Как можно объяснить то ощущение, которое возникает в момент, когда двое становятся одним целым? Когда посреди зимы распускаются нежные колокольчики и лилии, снежная корона украшает березовые косы жарким летом, а неистовый бег под холодным, бесконечно-высоким ночным небом превращается в полет на крыльях ветра в объятиях вьюги?
Когда вдребезги разлетается аметистовая клетка, и в этом звоне рождается новый мир, молодой, волшебный, пронизанный волей, эмоциями, смеющийся раскатами грома, украшающий себя разноцветием осени, прошивающий сиреневые небеса ослепительно-белыми стрелами молний…
– Не могу… объяснить. – Я прикрыла глаза, силясь оформить каскад ощущений и образов в мысли, в слова. – Это целый мир, в котором ты – это
– И не надо точнее. Я понял и так.
Совсем неделикатное, громкое покашливание нарушило наше уединение, вдребезги раскололо тишину безлюдного переулка. Я вздрогнула, обернулась, глядя на неряшливо, неопрятно одетых людей, приближающихся к нам вальяжным прогулочным шагом. Двое, идут спокойно, ничего не боятся. Да и чего бояться-то, если переулок глухой, как подземелье, даже если кричать – никто не услышит, ведь стены домов толстые, хорошо сложены, на совесть, а на оживленной торговой улице все перекрывает городской шум.
– Не обессудьте, голубки, что помешали, но, сами понимаете, голод не тетка. Поделитесь со страждущими богатством – и нам приятно будет, и у вас здоровья не убавится. – Человек демонстративно вытащил короткий меч из ножен, осмотрел со всех сторон тусклое широкое лезвие и улыбнулся мне щербатой улыбкой: – Что смотришь так, красотка, будто не понимаешь, о чем говорю? Впрочем, с тебя я не деньгами взять могу, а лаской. Дешево отделаешься, особенно если язычок за зубами придержишь.
