"младшого" ему присвоили без учебы в сержантской школе – за ретивость в службе. "Обучать" Матвейчука им помогал ефрейтор третьего года службы Кочеров – удивительно способный радиотехник, но нахальный и беспринципный человек. Их бы воля – уж меня бы не пощадили. Шутовских это понимал – и принял какие-то свои меры. Как видно, крепко их напугал. Авторитет партии как всесоюзного
"организующе-мобилизующего" пугала был еще достаточно велик.
Бедный, бедный Матвейчук! Тогда мне удалось отвести от него неправый гнев сержантов и "стариков". Но Бог ли, Сатана ли, просто ли Судьба – кто-то над нами крепко его невзлюбил. Однако об этом рассказ впереди.
Анекдот о том, как сержант Петров сделал то, что не удалось самому Эйнштейну – совместил время с пространством:
– Взво-од, слушай мою команду: вот вам шанцевый инструмент, и копайте канаву – от забора до обеда!
Но тут, по крайней мере, орудия труда налицо. А что нам было делать, когда в первый день по прибытии, едва обмундировав, приказали:
– Подмести территорию!
– А – чем? – задали мы резонный вопрос. Ведь ни метелок, ни веников…
Но резонным этот вопрос считается "на гражданке". В Советской
Армии на него ответ, если и последует, то всегда в одной и той же формуле: – Прояви солдатскую находчивость!
В случае с метелками выход и в самом деле был: в Приморье растут буйные травы. Веники из них, правда, никудышние: с сорванных будыльев осыпается на землю всяческая дрянь, подметание превращается в мартышкин труд. И все-таки приказание выполняли: мели – аж пыль столбом!
Но что было делать в более серьезных случаях: когда, например, нам с Петром Поповичем было приказано перед серьезнейшими учениями оборудовать себе в кузове взводной машины рабочее место и установить на нем радиостанцию?!
Надо было изготовить и закрепить столик или полку, – да не хлипко, абы как, а прочно, чтобы и на тряской дороге не обрушился вместе с приемопередатчиком и упаковкой питания. Но ни Петро, ни я плотничать не умеем, да и нет у нас ни инструмента, ни материала.
Где-то раздобыли или выпросили (но, возможно, и украли) толстую и широкую доску, несколько прочных реек. Влезли в кузов нашего взводного "студера" и начали обмозговывать: как соорудить такую конструкцию, чтобы и станцию установить, и машину не разрушить?
Я и так, и эдак примерял – ни до чего не мог додуматься. Петро вдруг выхватил у меня топор – и обухом стал что есть силы загонять толстый брусок между двумя дощечками переднего ограждения кузова – возле кабины. Вогнал, подпер снизу другим куском бруса – получился приличный, а главное – прочный кронштейн. Так же сделали и второй, а на них сверху уложили и закрепили доску. Все-таки Петька – мужик, хотя и работал геодезистом.
(За этим столиком я в самом начале учений "отличился". Полковая колонна машин выстраивалась на дороге, я, сидя в кузове за станцией, установил связь с батареями в микротелефонном режиме (это значит: не азбукой Морзе, а обычным разговором, голосом). Перегновариваюсь с одним из парнеров по связи (радисты говорят: "корреспондантом")
Ваней Бирюковым – длинным, сутулым, корявым, неуклюжим и вместе с тем ужасно старательным украинским парнем по прозвищу "Ось".
Вообще-то он по паспорту русский, но говорит только по-украински:
"Ось послухай…" Русские ребята, на Украине не бывавшие, слово
"ось" ("вот") воспринимают в его предметном русском значении: как ось телеги или автомобиля. Вот и прозвали они Ивана "Осью". Он, должно быть, даже не понимал, почему: ведь русская "ось" – по-украински "вiсь".
– "Иголка"! Я "Чемайдан"! – кричит мне из эфира мой корреспондент
Ваня "Ось". – Як мэнэ чуеш? Прыем!
– "Чемодан"! – отвечаю я Ване. – Слышу на четыре. Дайте настройку! Прием.
В это время, совершая перестроение, машина четвертой батареи, в которой сидит Ваня "Ось", поровнялась с нами. Мне это не видно – я с головой ушел в работу и кричу в трубку:
– Как теперь меня слышите?
За моей спиной вдруг ребята из нашей машины разразились хохотом.
Оказывается, из соседнего "студера", почти вплотную, борт о борт, подошедшего к нашему, кричит с ликованием Ваня Бирюков:
– Зараз чую на п'ятiрку!!!)
Солдату выдавалось (на зимний сезон) по две пары портянок и по полотенцу в неделю. Полотенце, как и все белье, еженедельно меняли.
Днем оно, сложенное в треугольник, лежало сверху на одеяле, составляя непременный элемент заправленной солдатской постели.
Полотенца полагалось равнять в одну, безупречной прямизны, линию – как и служившие пододеяльниками простыни, сложенные несколько раз и обнимающие собой нижний край матраса в ногах у каждой постели.
Отсутствие хотя бы одного полотенца прерывает выстроенную линию треугольничков и немедленно бросается в глаза. Так что не выложить полотенце снаружи, припрятать его под подушку, в тумбочку или куда-нибудь еще – не получится: сразу же заметит старшина, командир взвода, батареи – да любой, кому по должности положено следить за порядком в казарме.