Высокая поэзия и низкая проза, как известно, всегда соседствуют и сосуществуют, но ведь нельзя же это доводить до такой уж степени, как случилось у Господа Бога на сей раз: однажды разговор о предполагаемом приезде моей возлюбленной половины возник зимним сумеречным утром после подъема, когда нас, группу солдат, вместо зарядки послали срочно скалывать желтый от известных примесей лед, толстым слоем намерзший возле ближайшей солдатской уборной.
Происхождение такого ледника – отнюдь не геолого-метеорологическое, а вполне антропогенное: по утрам перед зарядкой всех приводят в одно и то же время на оправку в туалет, но внутри помещается только часть явившихся, а остальные, поскольку время не ждет, справляются с малыми делами на свежем воздухе… Предстоял, однако, приезд какого-то высокого начальства, вот нас и выгнали на уборку собственных грехов. Одни (в том числе я) действовали ломами, другие убирали сколотые ими куски куда-то совковыми лопатами. Среди товарищей моих трудов был плюгавый и хриплый телефонист Ефимов из взвода связи. Он вздумал пошутить:
– Рахлин, слышь, когда твоя жинка приедет, ты ее одолжи нам на полчаса в казарму… Ах ты, растуды т-твою мать, охренел, что ли?
Ведь убить мог, блин, запросто, гребаный в рот…
Да, действительно: после первой его игривой фразы мой острый стальной лом просвистел в сантиметре от его головы – остряк успел присесть. И хотя он тут же разразился отборной бранью (выше я смягчил ее, насколько мог), больше ни он, ни кто-либо другой подобных шуток себе не позволял. Но все-таки мелкими фривольными намеками однополчане одолевали меня вплоть до того момента, когда в один прекрасный летний день (дело было в Покровке, в палаточном лагере радиотелеграфистов дивизии) почтальон вручил мне телеграмму:
" ВЫЕЗЖАЮ ПОЕЗДОМ ХАРЬКОВ ВЛАДИВОСТОК ПРИЕДУ 9 ИЮЛЯ = ИННОЧКА".
Телеграмму отправляла, конечно, не "Инночка" – она бы так не подписалась. Это ее папа. Исаак Владимирович,. впервые в жизни отпуская 23-летнюю дочь в самостоятельное, да притом и столь дальнее путешествие, от волнения допустил стилистический промах. Но среди моего окружения даже это было воспринято без комментариев. Более того, шутки враз прекратились. Поразительно, что не только за десять дней моего нетерпеливого ожидания, но даже и потом, когда я встретил жену, определил ее на постой в один из ближайших частных домов и каждый вечер, с разрешения начальства, уходил на всю ночь, а возвращался в палатку лишь к шести утра – к общему подъему, за целый месяц не было ни одного смешка, нескромного вопроса, какой-либо реплики или анекдота "по поводу", – а ведь повод сам лез на кончик языка… Но настолько редок был случай, что, как видно, потряс воображение даже самых отъявленных похабников. Вся эта ситуация – для меня одно из веских доказательств того, что человечность – реальная форма существования человечества даже в столь бесчеловечный век.
Но вернемся к моменту получения телеграммы. Мне предстояло за каких-нибудь десять дней, при моем "нижнем" чине и куцых правах, не имея свободы действий и передвижения, подыскать своей жене место жительства на целый месяц.
В "Уставе внутренней службы" и, кажется, в Дисциплинарном уставе
Советской Армии" (теперь я уже прочно забыл, не одно ли и то же это и сколько всего было всяческих уставов и наставлений) предусмотрены и увольнения, и отпуска для личного состава. Однако нам, в тамошней деревенской глуши, и увольняться-то было некуда. В наших частях просто не практиковалась выдача увольнительных записок, личных номеров (как это делалось в городских гарнизонах). Все же я, отпросившись у начальства, походил по окрестным, близким к военному городку, домам. Но Покровка была наводнена офицерами и сверхсрочниками: на ее окраинах расположилось сразу два военных городка: авиаторов и танкистов, а квартир у военведа на кадровых военнослужащих не хватало – многие селились у частных домовладельцев. На солдат же срочной службы по всему Приморскому краю – думаю, что и в других напичканных военщиной регионах – гражданское население смотрело, как на париев. Ходил даже такой анекдот.
Девушка вечером на танцплощадке танцует с парнем, видит, что он в военной форме, но разглядеть в темноте, какого он звания, не может и, чтобы дать знать подруге, кто же он, ощупывает его погон: "Ах, какая тьма, – говорит она, – ну ни единой звездочки!"
С рядовым солдатом большинство хозяев не желало вступать в разговор, да и везде, где сдавались комнаты, они уже были заняты или офицерами, или "эсэсами" (сверхсрочниками). Только в одной избе удалось мне найти свободную комнату, но тут же вспомнилась лермонтовская "Тамань": "Барин, только там нечисто!" – причем в нашем случае "нечисто" было не в переносном, как у него, а в самом прямом и буквальном смысле слова. Точнее сказать, грязь и копоть. В комнате был только дверной проем без двери. Да притом хозяйка заломила совершенно непомерную цену…
Я рассказал о своей проблеме рыжему лейтенанту Булгакову из батальона связи, здесь. на сборах, обучавшему нас, радистов из