Вот почему стоять на этом посту хотя и почетно, но обременительно, и солдаты его недолюбливают. Одно хорошо: зимой здесь не мерзнешь, а по ночам, когда кроме дежурного по части и дежурного писаря, в штабе никого нет, можно и расслабиться. Конечно, этого устав не разрешает, но чувство юмора и самоуважения диктует многим иное: ну, уж когда нет вокруг никого, то перед кем и тянуться-то?
Но и такое, казалось бы, невинное расслабление таит в себе нежданную опасность. Вот рассказ одного солдата, слышанный мной в палатке дивизионного медсанбата во время болезни (вводные матерные слова разрешите, для экономии места и времени, здесь опустить).
– Стою раз на "первом посту" нашего танкового полка. Ночь, все штабные офицеры давно спят в своих квартирах, дежурный по части только что пошел посты проверять, вернется нескоро, писарь храпит в соседнем кабинете. Рядом со мной – зачехленное знамя в "пирамиде" и денежный ящик под замком с мастичной печатью. Вот я и присел на этот ящик отдохнуть. Нет, не уснул, да и посидел-то всего минут пять.
Подымаюсь, оглядываюсь – мать честная: с деревянной колодки на замке ящика печать мастичная исчезла! Хватаюсь за собственную жопу – точно: печать к штанам приклеилась! Я ее быстренько отцепляю, хочу назад прилепить – да нет, уже с нее все стерлось. Е-мое! Ну, думаю, погиб, теперь меня засудят к такой-то матери! Тут является дежурный по части – я ему откровенно обо всем докладываю: так и так, мол, товарищ капитан, посидел вот на ящике… Мужик оказался хороший: поругал для порядка, но сам же и успокоил: ничего, мол, посидишь теперь не на ящике, а на "губе", – не беда, тут нарушение устава, но ты ведь не ограбил кассу… "Что вы, – говорю, – товарищ капитан, я и в самом деле не вор, я – отличник боевой и политической, до армии сварщиком работал, на Доске Почета висел…" – "Ладно, – говорит, – я сейчас спать лягу, а с утра пораньше вызову начфина: это ведь его хозяйство ты повредил…"
Меня сменили, пришлось, конечно, рассказать разводящему обо всем, он доложил начальнику караула… Утром я снова тут, на посту. И как раз является начфин. Открывает при мне ящик, а там… пусто!
– Ты куда денежки девал? – спрашивает начфин злым голосом. Чуть я, трах-тарарах, сознание там не потерял: ну, думаю, вот это влип!
Но начфин долго издеваться не стал:
– Ладно, – говорит. – не вешай носа, там и не было ни хрена. Полк наш бедный сейчас. Но на губе придется посидеть. Обдумай свое поведение: стоит ли сидеть на деньгах? Я вот, как видишь, по роду службы всю жизнь на них сижу – не позавидуешь, честное слово!
Хороший мужик оказался.
– Ну, а на губу-то тебя посадили? – поинтересовались мы у рассказчика.
– А как же: пять суток строгого отсидел! – ответил тот радостным, почему-то, голосом.
Я проснулся ночью от какого-то шума, топота сапог, приглушенного разговора, перемежаемого не то что смехом, а хихиканьем и прысканьем. Слышались загадочные реплики:
– А ты уже ходил?
– Не, я первый раз бегу…
– А я уже третий… Пхи!
– Что такое? Крутит, бля…
– Хи-хи-хи!
– Тише, бля, людей не буди…
– Хрен там – сами проснутся, тоже ведь приспичит!
Я ничего не понял – и уснул. Где-то часа за полтора до подъема проснулся от резей в животе, мощных "позывов на низ", как выражаются медики. Пришлось спрыгнуть со своей верхней койки и, попав ногами
(натренировался!) прямо в обмотанные портянками сапоги, потащиться к выходу.
Казарма вся была в движении. Здесь и там в полутьме такие, как я, полуодетые фигуры двигались – одни к выходу, другие им навстречу, и все по одному и тому же поводу: на казарму напал неудержимый понос.
Явившись в туалет, не сразу смог найти себе местечко: все было занято, народу – как в трамвае… Притом, люди не только из нашей казармы, но и соседней.
К подъему всем стало ясно, что два полка, питавшиеся в нашей столовой, чем-то отравились. Ни о какой боеспособности не могло быть и речи: солдаты, сержанты и старшины вынуждены были через каждые 15
– 30 минут бегать по большой нужде. Соответствующие "учреждения" были расположены по обе стороны казармы, и многие, идя из одного сортира, вдруг снова чувствовали необходимость присесть и бегом, мимо казармы, спешили в другой. Ни о каком учебном дне, ни о боевой, ни даже (о ужас!) политической подготовке невозможно было и помыслить. В гарнизон прибыла комиссия.
Между тем, соседний танковый учебный батальон, составлявший почти половину личного состава нашего гарнизона, а с ним и ПТРБ (походный танковый ремонтный батальон), питавшиеся в другом пищеблоке, оставались вполне здоровы. Ясно, что наши два полка съели что-то не то. Но – что именно???
Выяснением этого вопроса комиссия и занялась. Были опрошены оба полковых врача, оба дежурных по части, начальник столовой…
Выяснилось: все они тоже маются животами. И опять – ничего удивительного: все они, по своим должностным обязанностям, снимали пробу, полностью ужинали накануне в нашем солдатском пищеблоке.
Большого ума и тут не требовалось – догадаться: значит, и они съели то же самое. Но что-о-о-о???
