Чудес не бывает. Если человека долго и медленно убивать – он не выдержит и погибнет. Наши родители были только двумя в нескончаемом ряду жертв режима, установление и укрепление которого было делом и их слепого и восторженного участия. Да ведь и каждый из нас поддерживал его уже и тем, что не протестовал…
Вернувшись из лагеря не старым еще, 54-летним человеком, отец, окрыленный полной гражданской и партийной реабилитацией, вознамерился вернуться к преподаванию политэкономии.. Он отправился на прием к могущественному идеологическому боссу областного масштаба, секретарю Харьковского обкома по агитации и пропаганде
Андрею Даниловичу Скабе:
– Я надеюсь, что вы поспособствуете моему возвращению к преподавательской работе.
Скаба смотрел на посетителя оловяным презрительным взглядом жидоеда.
– Возвращайтесь, кто вам мешает? Подавайте документы на конкурс, комиссия рассмотрит их общих основаниях…
– Но вы же понимаете, что я не по своей воле был оторван от преподавания на двадцать лет. Без поддержки партийных органов – кто пойдет мне навстречу?
– Поддержки не обещаю, обком не может вмешиваться в работу конкурсныз комиссий, – отрезал Скаба. Оба собеседника прекрасно знали, что это ложь. Вмешательство в академические дела, а уж особенно – в работу кафедр общественных наук, было одной из главных особенностей партийной политики и практики "на идеологическом фронте". Вчерашний зэк, да притом и еврей, никак не мог рассчитывать на успех без обкомовской "руки". Пришлось отцу искать работу в проектных организациях, то есть вернуться к тому поприщу, на которое он был вытолкнут после краха своей академической карьеры в 1937 году.
Все сложилось из рук вон плохо. Арест 1950-го года застал папу на промежуточной должности, где он, в ожидании реорганизации проектного института, временно пребывал на очень низкой зарплате. По закону о реабилитации, ему полагалась единовременная двухмесячная компенсация. Братьям отца, арестованным в 1937 году с высокооплачиваемых должностей, выплатили ее исходя из их былых полковничьих заработков. Но ему тогда "не повезло" быть арестованным!
Предельно истощенный, измученный каторгой человек был вынужден самостоятельно искать хотя бы терпимый заработок. Наконец, в одной из проектных организаций системы "Гипро" оказалось вакантным место начальника планово-производственного отдела. Почему-то там оказался завал работы, и отец, с присущей ему добросовестностью, взялся за расчистку авгиевых конюшен. В это время маме, тоже измученной пятилетним лагерным пленом, в ее Гипростали, куда она вернулась на работу после освобождения, предложили лечебную путевку в Кисловодск.
Папа убедил ее воспользоваться возможностью – и остался один:
Марлена, хотя и вернувшаяся с мужем и ребенком из Сумской области, смогла устроиться на работу только за окраиной города, в Рогани, там и жила. Месяц трудной, напряженной работы при неустроенном быте, неорганизованном питании доконал отца. Мама вернулась, а он вскоре слег в параличе…
Едва прибыв с вокзала домой, к Инне, я препоручил Ивана ее и тещиным заботам, а сам, даже не перекусив, побежал через кладбище с
Чернышевской на Лермонтовскую Мне и в голову не пришло объяснить домашним, что мы с товарищем ТРИ ДНЯ НЕ ЕЛИ – я был уверен, что они его накормят, а меня, конечно,.уж чем-нибудь угостит мама. В отношении мамы я не ошибся – меня ждала целая сковорода моей любимой жареной картошки. Встреча с больным отцом, с мамой, вкусная еда, вся обстановка родительского – хотя и омраченного несчастьем – дома размягчили меня, я просидел там часа два и поспешил назад лишь из вежливости перед гостем, полностью уверенный в том, что ему предложили поесть, не дожидаясь меня. Я и в этом я ничуть не ошибся: предлагали! Но… мой гордый друг заявил, что хочет меня подождать… Узнав, что он так ничего еще и не поел, я готов был провалиться от стыда. Однако сам Иван выглядел довольным и счастливым, лишь глаза его горели голодным блеском…
На другой день пошли гулять по городу. Случайно к Инне перед этим явилась ее институтская подруга, работавшая в той же школе, куда после института были "распределены" и мы, и где Инна проработала два года… Улечка говорила на своем родном языке – украинском, для моего гостя услышать "рiдну мову" было совершенной (и, конечно, приятной) неожиданностью, любое слово гостьи вызывало у него почему-то неудержимый и радостный смех. Вместе мы отправились по
Сумской, вместе зашли в фотографию – и "увековечились"…
Через три дня Оленченко уехал домой. Много лет спустя мы еще раз встретились, и он опять несколько дней у нас гостил: основательный, серьезный человек, отец троих детей, учитель железнодорожной школы где-то возле Днепропетровска… К несчастью, желудок его был отравлен неоднократным употреблением, в качестве выпивки, тормозной жидкости, чем увлекались в артмастерской нашего полка…
На другой же день после его отъезда я окунулся в пучину житейских забот. Оказалось, что моя жена, предвидя, что мое возвращение в
