Все одобрительно закивали. Приучены были в случае необходимости и за меньшее время ночного сна восстанавливаться и усталость копить постепенно, растягивая силы до конца операции.
– Если кому невмоготу будет, – Черный многозначительно посмотрел на нас с грузином (очевидно, не особо верил в нашу выносливость), – таблеточки у меня есть волшебные. Бодростью духа заряжают и настроение поднимают. Будете как солдаты Урфин Джюса, его дуболомы ни в сне ни в еде не нуждались. Но это на самый крайний случай.
Хм-м… А у командира колеса чего-то амфетаминового есть. Это хорошо. В критической ситуации сильно подмогнут. Если надо, например, дня три не спать, а по джунглям хреначить, самое-то будет. Потом, конечно, истощение настанет. Организм возьмет свое. Но главное, пока отходняки не начались, до базы успеть добежать. А там уже и «проболеться» можно. Нервное и физическое истощение и обезвоживание подлечить.
– Спасибо, командир, за таблеточки, – ответил я, хитро улыбаясь. – Только они мне ни к чему. Там, откуда я родом, другой допинг в почете.
– Это какой же?
– Водочка называется, ну или ее старший брат Самогоныч. Нет такого лекарства у тебя случайно? Я бы хоть сейчас подлечился. Так сказать, для профилактики.
По лагерю пробежал смешок.
– Отставить бухать! – замотал головой командир. – Спирт только для наружной дезинфекции, внутрь – при переохлаждении. А так как снега я здесь не ощущаю, остается только ранки им промывать. Всем ясно?
– Ясно, – вторили друг другу погрустневшие голоса, слишком рано уверовавшие в то, что я уговорю командира раздать всем по пятьдесят грамм фронтовых.
Неправильный Черненко командир. Не пьянки же ради, духа боевого для… Хотя в рейде, конечно, не положено.
Первым на дежурство заступил рыжик. Радист Огонек. Я лежал в своем шалашике (не спалось что-то, видать, отоспался на базе на несколько дней вперед) и видел сквозь просветы в стене, как он что-то сосредоточенно царапает в измятом блокнотике. Костерок играл отблесками на его веснушчатом лице. Я вылез из шалаша, один хрен не спалось, следующим его я должен сменить. Смысла нет овец считать. Тем более что это мне никогда не помогало. Один раз даже до десяти тысяч досчитал, и утро настало.
– Что кропаешь? – спросил я Веню.
Тот инстинктивно прижал блокнот к груди, будто мать младенца, посмотрел на меня, но уловив в моем взгляде доброжелательность и любопытство, положил книжицу обратно на колени.
– Стихи.
– Сам пишешь?
– Ага…
– Интересно, почитаешь?
– Да они так себе, – попытался обесценить свою нетленку связист. – Ничего особенного.
– Ну как знаешь… – Я подбросил в костер дровишек и про себя стал считать. Один, два, три, четыре, пять…
– Ладно, слушай…
Чуть ошибся я. Думал, что на три сдастся. Каждый писака хочет быть услышан публикой. Иначе зачем писать?
Веня читал шепотом, чтобы никого не разбудить. Стишки поначалу показались наивными и по-школьному курносыми, но было в них что-то родное. Страсть как захотелось домой. Правда, дома сейчас нет, того, каким я его помнил. Но есть Союз. Он тоже родной. Те же березки-матрешки, только города по-другому называются. Куйбышев, Свердловск, Горький. Эх… Жизнь моя жестянка. Разбередили душу буриме, не мое это – поэзия…
– Ну как? – с придыханием спросил Огонек, уставившись на меня в ожидании вердикта.
– Не Пушкин, конечно, но лично для меня ничуть не хуже… Правда понравилось.
– Спасибо, – парень расцвел, как солнышко на восходе. – Наши не понимают. Говорят, что стихоплетство – это занятие для рефлексирующих слабаков.
– Не слушай никого, Веня, брехня это. Говорят, даже Сталин стихи писал. Правда, на грузинском. Иди спать, смена твоя скоро закончится. Следующий я по списку.
– Спокойной ночи, Коля, – сказал рыжий и нырнул в шалаш.
Я даже не понял сразу, что это он мне сказал. Ух, блин… К имени своему новому привыкать еще и привыкать. Коля, Коля, Николай, сиди дома, не гуляй… Эх… Занесло же меня в жопу мира. Одно радует: ждет меня на базе девчуля, хоть и не русская, но понимает меня, как никто другой здесь. А докторше я все-таки букетик подарю, когда вернусь. Отблагодарить надо за все красивое…
Через пару дней пути джунгли вдруг оборвались, и перед нами раскинулась… пустыня. Нет, деревья здесь, конечно, были, вернее, то, что от них осталось. Засохшие поверженные исполины валялись в изуродованной «лунными» кратерами земле. Искореженные пни торчали словно надгробия на многие километры впереди.
– Что за хрень? – Я приложил ладонь козырьком ко лбу. – Апокалипсис сюда перенесли?
– Так американцы с джунглями борются, – пробасил здоровяк-снайпер Саня по прозвищу Пушкин. – Сначала отравой с самолетов поливали, теперь вот бомбами и напалмом заваливают. Они же как рассуждают? Не будет джунглей, не будет и вьетнамцев. Только Вьетконг этим не проймешь. Даже если деревьев не будет, они, как мыши, в норах прятаться будут. Зря американцы стараются. Только природу губят.
«Лунный пейзаж» пришлось обходить. Через поваленные деревья продираться – то еще занятие. Сделав немаленький крюк, потеряли еще полдня. Уже почти под вечер вновь зашли под покров леса.
