— Ну-у, — отходя от стены, протянула Даша и, пытаясь взять координацию под контроль, чуть растопырила локти. — Я бы удивилась.
— Но ему бы ничего не сказала?
— Да я не знаю, Нютик! Я бы так на него посмотрела, что он сразу бы все понял! А почему ты спрашиваешь?
— Просто так, — выпалила та и потянула ее за руку. — Пойдем?
Даша не двинулась с места, тяжело вздохнула, а потом произнесла обиженно-упрямым детским голосом: «Не хочу».
Аня распахнула глаза и озабоченно спросила: «Почему? Из-за него?» Еще один тяжелый вздох подруги — Аня приподняла свои дугообразные брови и недоуменно заморгала.
Даша молчала. Секунда, вторая, третья. Наконец она заговорила. Медленно, несмело, словно боялась ошибиться.
— Не понимаю, что со мной происходит. Дело даже не в Олеге, а вообще.
Аня чуть подалась вперед — как будто это могло помочь ей расслышать слова подруги лучше.
— Я в последнее время постоянно чувствую какое-то тотал несчастье, — произнесла Даша после недолгой паузы и снова вздохнула. Следующие фразы она выпалила скороговоркой, слегка сбивчиво и с легким раздражением. — А сегодня оно обострилось до предела. Мне плохо! И я никак не могу понять, почему. Мне просто плохо. Без причины! Ну так ведь не бывает?
Аня не шевелилась и молчала, а Даша, глядя перед собой, пробормотала: «Я не хочу этого праздника. Не хочу свои тридцать. Я вообще ничего не хочу. Так бы и простояла здесь весь вечер». Она почти не отделяла одно слово от другого, отчего они прозвучали нечетко, словно слипшимися — превратились в бесформенную массу из невыразительных звуков.
— Послушай, моя, — начала Аня, и Даша тут же тепло улыбнулась.
— Ты имеешь полное право не хотеть праздника, простоять здесь весь вечер или даже прямо сейчас уехать. — Она сказала это ласково и погладила Дашу по плечу, а потом подмигнула ей. — Только я уеду вместе с тобой. От меня ты не избавишься!
Даша хихикнула.
— Бывает, что в дни рождения нет настроения. Не знаю, с чем связано, — Аня заправила волосы за уши и продолжила говорить с едва уловимой грустью. — Я не в силах убедить тебя, что все хорошо, если ты сама этого не чувствуешь, но я в силах показать тебе ситуацию с моей стороны.
Она обняла себя за локти и, глядя в сторону, молчала секунд пять, а потом перевела взгляд на Дашу и заговорила неожиданно возбужденно, активно жестикулируя: «Знаешь, что я вижу прямо сейчас? Смелость. Находясь в нескольких шагах от вечеринки, где все ждут только тебя, признаться вслух, что не хочешь туда, — это смело. Не прятаться от неприятных мыслей, не убегать от сложных ситуаций, а смотреть на них в упор — смело!»
Даша, ощутив ностальгию, с улыбкой покачала головой.
Аня часто говорила ей, что она смелая. Когда была не согласна с «тройкой» на экзамене по основам журналистики, но промолчала, потому что не хотела конфликтовать с преподавателем, а Даша пошла к декану и добилась для нее пересдачи. Когда не верила в себя и не отправляла резюме в журнал, где мечтала работать, а Даша убедила ее сделать это и даже сидела рядом, пока она негнущимися от страха пальцами печатала сопроводительное письмо. Когда постеснялась сказать визажистке, что ей не понравились свадебный макияж и укладка, но, сдерживая рыдания, призналась в этом Даше, а та за полчаса нашла другую, которая быстро приехала и исправила ситуацию.
— Менять то, что не нравится — смело. Жизнь свою менять до тех пор, пока не будешь по-настоящему счастлива — смело! — с каждым новым предложением Аня говорила громче и как будто трагичнее. — Не страшно не хотеть идти на свой день рождения. Страшно — не мочь признаться себе в этом. Вот ты можешь! А я бы не смогла.
Даша больше не улыбалась, а ошеломленно молчала. Она ожидала от подруги чего угодно в ответ на фразу «я не хочу идти на праздник» — духоподъемного подбадривания, слов поддержки, да просто объятий в конце концов… Чего угодно, только не этого.
Речь, которую она только что услышала, напомнила ей отрывок из монолога какой-нибудь очень несчастной героини произведений русской классической литературы в момент отчаяния, но не словами, а тем,
Даша сначала не могла разобрать интонацию, с которой говорила Аня, а когда наконец узнала ее, забыла и об Олеге, и о своем плохом настроении, и о том, что не хочет вечеринки, потому что от каждого слова, произнесенного подругой здесь, в полутемном кирпичном коридоре, веяло всеобъемлющим сожалением. Тем самым гнетущим тоскливым сожалением, с каким люди обычно говорят о чем-то уже давно потерянном, невозвратимом, но до сих пор очень дорогом и желанном.