И били, били. Чем больше били, тем больше зверели. Больше всего злило их то, что я не кричал.
— Будешь кричать? Будешь орать? Будешь просить пощады?! — ругал Копецкий и бил, бил…
Сколько били, я не знаю.
— Ну, ребята, перекур, — скомандовал Копецкий.
Свежая сорочка превратилась в окровавленные клочья. На полу лужа крови, лежу в мокром. Глаза заплыли. С трудом приоткрываю веки и как в тумане вижу моих палачей.
Курят, отдыхают.
Ругаются отборной площадной руганью, оскорбляют, издеваются, хохочут…
Кто-то приближается ко мне, и тут же что-то очень больно обжигает тело. Вздрагиваю от боли и, чтобы не закричать, стискиваю зубы. А они хохочут… Потом еще ожог, еще… Понял. Тушили папиросы о мое тело…
Перекур кончился, и избиение продолжалось с новой силой.
Странное ощущение. Удары становятся ожесточеннее, а боль ослабевает. Когда прихожу в себя, чувствую запах медикаментов, что-то белое маячит перед глазами.
Так. Значит, я потерял сознание и меня приводили в чувство.
— Я пошла, все в порядке, — говорит сестра. "Все в порядке"! Значит, можно начать все сначала. Но "бригада" курит. С ужасом думаю, что снова будут тушить папиросы о мое тело. Ожог папиросой очень болезнен, все тело горит от первых ожогов, неужели еще? Да. Кончающий курить подходит, обязательно оскорбляет, тушит папиросу, ругается, плюет и отходит, чтобы уступить место другому.
Все чередовалось в определенной последовательности. Избиение, перекур, тушение папирос, снова избиение, обморок, приведение в чувство, снова избиение, тушение папирос…
Уже светает, но "бригада" все "трудится" и "трудится".
Явился Айвазов.
— Ну, ребята, идите спать, — сказал он, поздоровавшись. — Что ж, работа налицо.
"Идите спать". Значит, "бригада" работала ночами, а днем отдыхала.
"Бригада" ушла.
— Так будет каждый день до тех пор, пока не подпишешь. Понял?
Айвазов позвонил в комендатуру.
— Пришлите выводных, два человека.
Точно так, как вчера было с Багратиони, два вахтера приволокли меня в камеру…
Копыткин спросил у меня, когда я прочла текст:
— Так вам знакомо это?
— Знакомо, — ответила я. — Но где я это взяла, не помню.
— Я так и думал, — сказал Копыткин. — Я вам напомню, кто вам дал этот материал. — Я молчала. — Степнов из Москвы. Знаете такого?
— Знаю, конечно, — ответила я. — Читаю и слушаю его лекции. Это один из выдающихся умов России.
Вы меня, должно быть, будете ругать, — писала Люба, — но я так и сказала. Больше я ничего и никого не называла. А он стал говорить о наркотиках, которые мне никогда не принадлежали, а потом снова стал спрашивать о родителях и намекал, что у них из-за меня могут быть серьезные неприятности. А потом неожиданно спросил:
— А кто вам давал читать книгу Роя Медведева "Перед судом истории"?
Я сказала, что такой книги не видела в глаза. А он вытащил из стола огромную книгу, завернутую в газету, открыл на нужной странице и показал мне текст, где описан допрос подследственного Газаряна.
— Ну и что? — спросила я. — Везде читают, ксерокопируют, переписывают и собирают такого рода исторические факты. Почем я знаю, откуда у меня взялся этот материал? Что в нем неправда? В чем вы меня хотите обвинить?
— Пока мы хотим предостеречь вас от неверных шагов, — сказал мне Копыткин и отпустил.
Я шла и думала: как же я счастлива, что у меня есть вы, что есть в моей душе такая истина и такая правда, за которую я готова пойти на любые пытки и любые притеснения. Только бы с вами ничего не случилось. И когда я подумала о вас, мне так легко стало, так хорошо, что я готова была простить даже тех, кто донес на меня".
Когда я закончил читать письмо Любы, в дверь постучали. Вошел взволнованный Шкловский.
— Есть Рой Медведев. Только на два дня. Могу дать почитать.
— Нет уж, — отвечал я. — Сильно голова болит. Не могу.
Шкловский посмотрел на меня сочувственно. О чем он подумал, не знаю.
А еще через два дня я сидел у Шкловского и читал его новенькие материалы, которые он бог весть откуда достал.
А потом были новые материалы, и я лихорадочно работал. И вскоре была завершена первая глава книги, посвященной рождению и развитию и нового социального типа, и новой социальной психологии.
Заруба претендовал на души заключенных. И на мою тоже. Он сразу впился в меня:
— Я добиваюсь того, чтобы каждый здесь ощущал себя не постояльцем, а первопроходцем. Да, мы хотим быть творцами и новых обстоятельств, и новых личностей, и новой духовности…
