Верить ли картам, если они пророчат беду? Конечно не верить, если любовь захватывает ее всю без остатка. Правда, она делает несчастным другого человека, но разве об этом хочется думать, когда в такой любви весь смысл ее жизни?! И «грустная дама червей» не теряет надежды… Вдруг счастье все-таки не пройдет мимо!
Гамма коряво, с остановками добралась доверху и начала спускаться вниз. Медленно, ползком, на ощупь.
Карина невольно оторвалась от окна, в которое глядела, и обернулась: ей показалось, что ученик играет, крепко зажмурившись и не видя клавиатуры. Но нет, глаза мальчика были широко открыты и выражали муку.
Он сидел, резко наклонившись вперед на стуле, крепко прижав локти к бокам, и судорожно колотил пальцами по клавишам.
…Ми, ре, до, си, ля, соль…
— Фа-диез, — привычно подсказала Карина. Мальчишка вздрогнул всем телом и остановился.
— Там фа-диез, Вася, — мягче проговорила Карина и приблизилась к фортепьяно, за которым застыл страдалец. — Ну что ты? Играй дальше. — Она осторожно положила руки ему на плечи. — Расслабься. Вот так, молодец. Локти и сторону, пальцы поднимай, но не слишком.
Вася достучал гамму до конца и вопросительно поглядел на Карину.
— Ничего, — вздохнула та, — неплохо. Давай дневник.
Лицо мальчугана прояснилось. Он мигом вскочил со стула и протянул Карине толстую тетрадь в темной обложке:
— Вот.
— Значит, к следующему уроку разучишь фа-мажор. И принесешь польку. Хорошо?
— Хорошо, — выдохнул Вася, нетерпеливо косясь на дверь.
Карина молча глядела, как он, спеша и сопя, складывает потрепанный нотный сборник в папку, как вприпрыжку бежит к порогу, по обыкновению позабыв сказать «до свиданья».
Ей казалось, будто ее выпотрошили, — так она устала. А ведь Вася лишь третий у нее по расписанию. За ним придут еще семь человек, и где взять на них силы?
В голове мерно отстукивало: «Соль, ля, си, до…»
Карина резко выпрямилась, вернулась к окну, решительным движением распахнула настежь форточку. Повеяло промозглой сыростью.
Господи, ведь уже март, весна. А она и не заметила ее наступления за бесконечной чередой тускло-серых дней, монотонным «раз, и два, и три», упорно пропадающими диезами и бемолями, непослушными детскими пальцами.
Занавеска тихонько раскачивалась от ветра.
Карина в оцепенении разглядывала чахлый цветок герани, стоящий в горшочке на подоконнике.
Позади скрипнула дверь.
— Кариш, ты свободна?
На пороге стояла Зина Бабакина. Глаза ее подозрительно припухли, большие красивые руки нервно комкали носовой платок.
— Заходи, Зиночка. — Карина, обрадованная визитом подруги, не сразу заметила ее необычное состояние.
— Я на минутку. — Зина бочком прошла в класс, уселась на краешек стула возле пианино. — У тебя никого нет?
— Васю пораньше отпустила, — призналась Карина. — Не могу больше.
Зина понимающе кивнула. Карина внимательней вгляделась в ее лицо.
— Ты что? — с тревогой проговорила она, подсаживаясь к Зине поближе. — Что-то случилось?
— Да так, — уклончиво ответила та.
— На тебе лица нет. Может, сердце? Дать таблетку?
— А! — Зина с ожесточением махнула рукой и прижала к глазам платок.
— Ну что ты, Зинуль! Ну брось! — Карина растерянно глядела на рыдающую подругу. Для обычно сдержанной Зины слезы были редкостью.
Устала? Неважно себя чувствует?
— Дерьмо! — шептала Зина, закрывая ладонями лицо. — Все дерьмо! Грязь! Надоело, к чертовой матери такую работу!
У Карины в голове мелькнула мысль, что, вероятно, сегодня неблагоприятная геомагнитная обстановка: не только у нее самой, но и у Зинки крыша поехала, заниматься с учениками невозможно, хочется послать подальше всю их музыкальную школу, да и вообще весь мир.
— Не расстраивайся. Зинуля, — ласково обратилась она к подруге. — Наверное, сегодня магнитная буря. Я тоже словно выжатый лимон.
Зина внезапно опустила платок. Мокрые глаза ее недобро блеснули.
— Буря, говоришь? — Она бросила гневный взгляд на дверь. — Я тебе сейчас расскажу, какая буря. Малютину мою помнишь?
— Это новенькая, что ли, с маникюром?
— Она, — сквозь зубы подтвердила Зина. — Знаешь, я вчера ее выгнала с урока. Насовсем.
— Правильно сделала. — поддержала ее Карина.
Она отчетливо вспомнила новую ученицу, которую месяца три назад всучила Зине администрация. Девица лет четырнадцати с наглым взглядом жирно подведенных глаз и длинными, сиреневыми ногтями. Смотрит свысока, будто не учиться пришла, а с ревизией.
— Наглющая, — подхватывая Каринины мысли, проговорила Зина. — не делает ни черта, я ей слово, она мне в ответ десять. Ну я и сказала: тут, мол, дети музыке учатся. Те, которые, между прочим, талантливые и которые эту музыку любят.
— А она?
— Ушла. А сегодня пришла ее мамаша: шуба норковая в пол, в ушах брюлики.
— К тебе пришла?
— Если бы. Прямиком к директору. — Зина зло сощурилась и замолчала.
— И дальше что? — осторожно спросила Карина, хотя уже знала, что услышит в ответ.
— Как ты думаешь? — с горечью проговорила Зина. — Я должна извиниться перед девчонкой за то, что, видите ли, унизила ее человеческое достоинство, намекнув на отсутствие таланта. А дальше — учить ее как миленькая, безо всяких разговоров. Ее папаша, оказывается, купил для школы комплект стереоаппаратуры и обещал на следующий год ремонт зала за свой счет.
— Да. — пробормотала Карина, опуская голову.
