Наверно, они спрятались на Авесовой кровати. Я побежал туда и получил вторично холодный душ. Тогда я остановился, чтобы собраться с мыслями. Конечно, они сидят на печке.
Я шагнул к печке, и тотчас же мимо моего уха просвистело что-то тяжелое. Итак, они были там. Предстоял нелегкий штурм.
Так началась гражданская война.
— Вылазьте! Хватит валять дурака! — крикнул я. — Мне некогда с вами играться. Я хочу спать.
— Рожь и сало!
Железная кружка ударила меня в грудь.
— Ну, держитесь тогда!
Я метнул кружку обратно.
Послышался лязг. Они закрылись печной заслонкой. Я понял, что крепость неприступна.
Я собрал с их кроватей одеяла и навалил на свою кровать. Сверху еще я положил их пальто. Потом я залез в этот блиндаж и притворился спящим. Сначала они исправно бомбардировали меня всякой всячиной, но делали хуже лишь своим пальто. Потом им надоело.
Я все-таки заснул. Проснулся я оттого, что кто-то осторожно тащил у меня из-под головы мешок. Это был дядя Авес. Терять нельзя было ни секунды. Я кинулся на Старшего брата и быстро вытащил из его кармана пистолет. Потом я с победным воплем пошел на штурм печки. Вад только один раз успел огреть меня скалкой, но тут же был захвачен в плен. Печка пала. Враг был разбит. «БС» перестала существовать. Воцарилась Разумная Революционная Диктатура. Это произошло в 3 часа ночи 15 августа. Дядя Авес. сидел на своей мокрой кровати и тихо всхлипывал.
— Река Хунцы, ты погнул мне ребро. Отдай мой пистолет…
Сильный, вооруженный до зубов, я залез в печку и закрылся заслонкой.
Сильный, вооруженный до зубов, я вышел во двор. Мир вокруг не изменился. Так же трещали в мокрых кустах сирени птицы, так же ткало неяркое красное солнце узоры на ковре из подорожника, заваленном седой росой.
Изменился я сам. Я вышел в этот мир уверенным и властным. Я никогда не думал, что иметь власть так приятно. На ветках сирени трепыхался воробей. Я мог вытащить из приятно тяжелого кармана пистолет и сразить его наповал. А мог и даровать ему жизнь.
Из дому вышли разбитые остатки «БС».
— Дай сальца, — сказал Старший брат, грустно разглядывая свои вынутые челюсти.
— Я же сказал: будем есть только один раз — в обед.
Мои слова прозвучали весомо и убедительно. Дядя Авес, видно, это тоже понял. Он лишь шмыгнул носом и подтянул галифе.
— Вот гад, — буркнул Вад с ненавистью. Но его слова ничуть не обидели меня, даже наоборот — польстили. Какая же это диктатура без ненависти?
— Итак, Сева Иванович, я вас жду.
Это было сказано очень солидно.
— Зачем? — спросил дядя Авес. — Завтракать?
— Будете возить на волах трос.
— Я не умею возить трос, — поспешно сказал Старший брат. — И я боюсь этих самых… Они бодаются.
— Привыкнете.
— У меня вот тут болит, и тут, и тут.
— На волах не трудно. Сиди себе да сиди.
— У меня и там болит.
Вад выступил вперед:
— Дядюшка больной, ему нельзя работать.
— Но ему можно есть, а для этого надо работать.
— Подавись своим салом!
Вад повернулся и ушел.
— Пять мешков травы на сегодня! — крикнул я ему вдогонку. — Или отдеру ремнем!
— Я лучше буду рвать траву, — торопливо вставил дядя Авес.
Великодушие — неизменный спутник диктатуры.
— Хорошо, — сказал я. — Только без этих штучек. «Братья свободы» распущены. Не вздумайте уходить в подполье и устраивать на меня покушение. Это ни к чему хорошему не приведет. Выделяю вам продукты— приготовьте обед.
При слове «обед» дядя Авес оживился.
— Я сделаю галеты. Это очень вкусно. Ты никогда в жизни не ел галет. Но за это ты должен отдать мне пистолет.
Он, видно, несмотря на последние события, продолжал считать меня ребенком.
— Да? — спросил я.
— Да, — прошамкал дядюшка.
— Да? — переспросил я и вытащил пистолет.
— Да… — повторил дядюшка не столь уверенно.
Я навел пистолет на кусты, в которых возился воробей. Эта птица раздражала меня своей суетней. Она должна стать первой жертвой диктатуры, ибо диктатуре нужны жертвы, чтобы поддерживать уважение к себе.
Я начал уже нажимать курок, как из кустов вылез школьный завхоз. Колени и локти его были измазаны глиной. Завхоз отряхнулся, вытянул руки по швам. Воцарилось молчание.
— М-да, — сказал дядюшка Авес, — река Хунцы.
— Какая река? — машинально спросил завхоз.
— Хунцы, — машинально ответил дядя.
— Хунцы… В какой это части полушария?
— Вообще…
Собеседники помолчали.
— Ну ладно, я пошел, — сказал завхоз. — Я здесь случайно. Шел мимо, дай, думаю, зайду, проведаю Виктора. Ты что-то не показываешься. Зашел бы как- нибудь, чайку попили. До свиданья!
— До свиданья, — сказал дядюшка Авес и задумчиво вставил в рот челюсть.
— До свиданья, — сказал я, машинально ведя за завхозом, который, пятясь, придвигался к калитке, дуло пистолета.
Завхоз задом открыл калитку, задом дошел до угла нашего дома и пропал. Курок сам собой нажался, и пистолет страшно бабахнул. Из-за дома послышался топот. Я опустился на траву и первый раз в жизни заплакал. Теперь-то уж конец.
— Теперь тебя посадят, — сказал дядюшка радостно, вынимая челюсти. — Три года колонии. А может, и пять.
