…Если бы он вышел сразу, я не знаю, что бы я сделал. Но он вышел не сразу: я долго стучал в ворота. Наконец он вышел, и морда у него лоснилась. Свет от лампы падал ему сзади. Он сразу узнал меня, глаза у него забегали.
— Где он? — спросил я.
— Кто он? Ты о ком говоришь, мальчик?
— Вы его уже съели?
— Я что-то тебя не понимаю.
Он машинально вытер ладонью рот.
— Вы не человек! — крикнул я.
— Что тебе надо, мальчик?
От него пахло псиной. Он остался спокойным, — видно, ему приходилось слышать и не такое, и он привык, — но мои слова все-таки, наверно, задели его. Он пошел проводить меня до ворот.
— Ты не знаешь, что такое смерть, мальчик, — сказал он грустно. — Ты ни разу не видел ее глаза. Когда ты будешь умирать, ты вспомнишь мои слова, мальчик. Жаль только, тебе не скоро умирать.
Из помойной ямы в упор лунным взглядом смотрела на меня голова Рекса.
Лампа мигала и чадила. Дядя Авес метался на кровати, бормоча ругательства и вскрикивая. На полу валялся пистолет. Я поднял его и положил в карман. Затем я потряс дядюшку за плечо. Авес Чивонави открыл безумный глаз.
— Пить, — прохрипел он.
Я подал ему кружку с водой. Дядюшка выпил ее всю, и у него открылся второй глаз.
— Река Хунцы, — хрипло сказал он и повернулся на бок, но я снова потряс его.
— Вставайте, Сева Иванович.
— Чего тебе надо? — вскипел дядюшка. — Уйди, а то застрелю.
— Вставайте, Сева Иванович.
Дядюшка полез в карман галифе, потом пошарил под подушкой. Пистолета не было, и это озадачило дядюшку.
— Куда же он делся, река Хунцы? — пробормотал дядя Авес и сполз на пол.
— Собирайте свои вещи, Сева Иванович, — сказал я.
Я вытащил из-под кровати дядюшкин облезлый чемодан и стал кидать туда его рубашки и всякую всячину. Он следил за мной с удивлением, а потом попытался отобрать чемодан, но я наставил на него пистолет.
— Придется вам уехать, Сева Иванович. Я уже больше не могу. Я вас боюсь.
— Не бойся меня, трюфель, я же твой дядя, река Хунцы!
— Может быть, но сейчас вам лучше уйти. Придет отец — тогда пусть он разбирается.
— Я твой дядя! — закричал Авес. — Ты должен меня слушаться!
— Я решил твердо. В крайнем случае я буду стрелять, Сева Иванович. Я не знаю, кто вы и что вам здесь надо.
Дядя Авес сел на кровать и заплакал.
— Я всегда был такой… Я со странностями… Я и в детстве был такой…
— Буду считать до десяти, Сева Иванович.
Когда я сказал «семь», дядюшка Авес встал с кровати и стал собирать свои вещи.
— Ты жестокий, безжалостный мальчишка. Прогнать своего родного дядю!
Вад так и не проснулся. Перед уходом Авес Чивонави погладил его по голове.
— Брат у тебя нормальный ребенок. А ты ненормальный ребенок. Ты рано состарился.
— До свидания, Сева Иванович! — сказал я.
— До свиданья, Виктор Анатольевич. — Дядя Авес хотел меня уязвить.
Я помог донести ему до калитки чемодан. Чемодан был тяжелый. Когда дядя Авес взял его, то согнулся в три погибели.
Я вернулся в дом, но заснуть уже больше не мог. Вся комната пропахла пьяным дядей Авесом, везде валялся его хлам — какие-то пузырьки из-под вонючих лекарств, рваные носки.
Я стал убирать в комнате и случайно наткнулся на маску от противогаза. Она была точь-в-точь как у того нищего…
Я кинулся к двери, задвинул тяжелый засов, потом закрыл ставни, придвинул к двери сундук, потушил свет. Сделав все это, я сжал рукоятку пистолета и стал ждать. Я не сомневался, что дядя Авес не ушел, а ждет во дворе подходящего момента. Меня била противная дрожь.
Я прождал до самого восхода солнца. И только когда за мной пришел один из моряков, я решился открыть дверь.
Дядя Авес не появился ни завтра, ни послезавтра, и ни завтра, ни послезавтра я не ходил сдавать пистолет.
Самыми неприятными для меня теперь стали обеденные перерывы. Когда ничего не оставалось делать, как лежать на скирде и смотреть на дорогу. С некоторых пор я стал бояться пустой дороги.
Однажды в один из таких перерывов я увидел, что из поселка кто-то идет. Это мог быть и просто прохожий, а мог и отец, дядя Авес, милиционер, Комендант…
Но вскоре стало ясно, что идущий человек — девчонка. И девчонка не простая, а Лора.
Она тоже узнала меня и остановилась внизу.
— Вить, а Вить… Слезь на минутку.
Я слез со скирды.
— Чего тебе?
— Ты почему не приходишь?
— Мне некогда. Я изучаю древнегреческий язык.
У нее был очень красивый бант. Огромный черный бант в светлых волосах. И платье у нее было очень красивое.
— Я не хотела рассказывать про вас… Я случайно… Я устала… Так долго шла.
Она стояла передо мной, опустив руки, и слезы катились по ее очень красивым щекам. На них не было пыли. И ноги у нее не были пыльными.
Она немного поплакала, а потом вытерла слезы маленьким розовым платочком и спросила:
— Ты еще ни с кем не дружишь?
— Дружу.
Она помолчала.
— Красивая?
— Очень.
— Давай с тобой снова дружить.
— А как же моя девчонка?
— Брось ее…
— Она красивее тебя.
— Неправда. Красивее меня не бывает.
— Скромно сказано.
— Ты все врешь. Никого у тебя нет. Давай дружить по-настоящему?
— Как это по-настоящему?
