(Когда мы с Зоей женихались, она мне вытащила из колоды еще одного короля – джигита с Северного Кавказа по имени Зураб; пошли, рассказывает, как-то всей капеллой в “Астру”: Нина Ивановна, Зоя и еще две фрезеровщицы из цеха горячей штамповки. И после летки-енки, прихватив по бутылке “Арарата”, к ним подваливают четыре Тарзана, а после персонального приглашения каждой из дам на “танец с саблями” напудрились на хату. И этот самый Зураб чуть потом Зою не зарезал. Узнал, где она живет, и на следующий день приперся к ней прямо в барак. А Зоя в это время на кухне раскатывает тесто.
Она ему говорит:
– Уходи. Ты, – улыбается, – меня не устраиваешь…
И спустившийся с гор наездник чуть не сошел с ума. Все кричал:
– Твоя подруга (это значит Нина Ивановна) устраиваешь, а тебя нет!!!
И уже лезет в ножны за кинжалом. Еще хорошо, у Зои в руках скалка. Еле-еле, смеется, отвязалась.)
– А у меня, – и тоже смеюсь, – была девушка из Литвы… – И, обезоруженный Зоиной чистосердечностью, в знак солидарности рассказал ей про вахтершу с мясокомбината. – Пришел к ней как-то в общежитие на елку, а у нее на кровати солдат. Ну, думаю, все: сейчас достанет из-за голенища тесак. Но вместо тесака вытаскивает из валенка поллитру.
И уточнил, что было это еще в 66-м году, но Зоя сделала вид, что пропустила эту информацию мимо ушей.
И все у меня потом шутливо допытывалась:
– Ну как, еще не закапало?…
И мы с ней вместе смеялись, но по ее блуждающему взгляду все-таки было заметно, что она неспокойна.
А дня через три, когда наконец-то решила, что все – пронесло, вот тут-то скандал и разразился.
Зоя кричала:
– Ну, скотобаза, смотри!!! (Удивительное, правда, ругательство?) – и, обнаружив под рукой орудие пролетариата, схватила за ножку стул.
И, принимая боксерскую стойку, я приготовился держать оборону.
– Да это же, – объясняю, – не сейчас, это, – уворачиваюсь, – еще в Иркутске…
Но, распаляясь, Зоя все продолжала меня стыдить. Да весь барак может засвидетельствовать, что на праздники она даже не выходила на улицу и, прислушиваясь к каждому шороху, всю ночь не смыкала глаз.
У нее, значит, “темная ночь”, а у меня здесь, оказывается, “чувырла”!!! – и, завершая поиски карающего меча, на этот раз остановилась на постельном белье, где возле стопки с накрахмаленными пододеяльниками вперемежку с цветастыми наволочками меня ожидал поставленный на попа утюг.
И, на мое спасение, вдруг раздался стук, и на пороге в позе санитара “скорой помощи” с бутылкой “Солнцедара” нарисовался улыбающийся Павлуша…
Так вот всегда: сначала постучат, а потом как будто глухая стена. Но ведь я, кажется, крикнул: да-да! А там опять тишина. И теперь я уже заорал:
– Ну входите!
Но вместо того чтобы войти, замолотили еще сильнее. И только когда я вскочил, дверь как-то несмело приоткрылась и на пороге появилась незнакомая женщина.
Она у меня спросила:
– Это ваш мальчик гуляет у “Фестивального”?
Я раздраженно пробурчал:
– Наверно, наш. А что?
Женщина посмотрела на мою тельняшку и, скользнув по кружевам на взбитой подушке, бросила:
– Ну, тогда пойдемте.
Из-под пальто у нее высовывался край белого халата. Где-то я ее уже видел.
Я подошел к вешалке и, нацепив на тельняшку плащ, стал нахлобучивать ушанку. Плащ у меня осенний, а ушанка уже вся протерлась. Но если опустить уши, тогда еще ничего. Ну а ботинки похоже что летние. Вельветовые. Правда, здесь что лето, что зима.
В коридоре на место ботинок я поставил тапочки. Иногда я про тапочки забываю и пачкаю ботинками дорожку. И Зоя потом вытирает и ругается.
Женщина шла впереди, а я вслед за ней, крадучись, так, чтобы Зоя меня по шагам не узнала. Хорошо еще, Зоя была на кухне.
Я спросил:
– Ну и что он там натворил?
Мы с ней уже спускались по ступенькам.
– Те-то двое убежали, – повернулась она ко мне, – а вашего поймали. Я за ними следила.
И я ее наконец-то узнал: из кондитерского отдела. Стоит на контроле.
Женщина привела меня прямо к заведующей. Заведующая сидела на стуле, и перед ней на столе лежал целлофановый кулек. И через него просвечивал “Золотой ключик”. Граммов примерно четыреста. А рядом – чек. На восемьдесят четыре копейки. А возле стола с опущенной головой стоял Сережа. Сережа меня увидел и захныкал.
Заведующая оторвалась от Сережи и сверкнула на меня фиксами:
– Вы знаете, зачем мы вас сюда вызвали?
Я ответил:
– Да. Знаю. Мне уже сказали.
– Ну хорошо, – как бы решившись на перемирие, сбавила обороты заведующая, – в детскую комнату мы пока сообщать не будем. Но вам, папаша, это будет серьезным предупреждением.
Потом она снова повернулась к Сереже, и голос ее снова окреп.
– А ты, Сережа, понял, как это некрасиво? Ты все понял?
Вместо ответа Сережа глубоко вздохнул и, зашмыгав носом, кивнул. Мы с ним вышли на улицу.
На улице он перестал хныкать и вытер рукавом щеки. Я велел ему высморкаться.
Сережа порылся в карманах, но платка нигде не было. И я тоже поискал у себя. Но и у меня тоже не оказалось. Сережа остановился и высморкался прямо на тротуар.
Я укоризненно покачал головой и нахмурился:
– Как тебе не стыдно? Ну-ка, подними!
