Груз полностью

В 60-е я был мимолетно знаком со Светланой Юрьевной Завадовской, окончившей в эмиграции Сорбонну и преподававшей на филфаке ТашГУ. Она попала в СССР в самом начале 50-х через Прагу. В мастерской ее мужа-художника я разговорился с другим бывшим парижанином (питомцем невероятного учебного заведения под названием «Американский университет в Бейруте») о литературе и почему-то упомянул Максима Горького. Мой собеседник сказал, что мне открыла бы глаза вышедшая в эмиграции книга Евгения Чирикова «Горький – Смердяков русской революции», но добыть ее, добавил он, нелегко: детей (или внуков) Чирикова по прибытии в СССР «засунули» в город Чирчик – видимо, по созвучию, – впрочем, один из Чириковых устроился работать на Ташкентскую киностудию, так что шанс у меня есть. Однако мне хватило заголовка. Как сказал наш классик, «и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы, – одной чертой обрисован ты с ног до головы». Вот как далеко долетела стрела эмигранта!

Вспоминаю еще одного выпускника Сорбонны, Георгия Орагвелидзе, высокомерного господина с танцующей, какой-то несоветской походкой. Он тоже преподавал на филфаке ТашГУ – явно не без последствий для идеологического целомудрия своих студентов. Не поручусь, что среди остальных преподавателей нашего университета не было еще двух– трех питомцев Сорбонны, Кембриджа или загадочного бейрутского заведения.

Я бесконечно благодарен «возвращенцам», «тамиздату», своему эпистолярному знакомству с Владимиром Набоковым (в 1967-м) и еще многому, многому в том же духе – всему, что заронило мне в душу искры любви к старой России, определив этим мою дальнейшую жизнь.

Обсуждая вопросы «импорта» эмигрантов – как в 1935, 1946 или 1954-м, или их «инкорпорации» – как в 1939, 1940 или 1945 годах, – советское руководство всякий раз должно было задумываться, не внесут ли они идейное разложение в чистые советские души. Без сомнения, кто-то говорил, что внесут и хорошо бы обойтись без них. Товарищи из «органов», надо думать, успокаивали: все будет под контролем, никакого идейного разложения не допустим. Оглядываясь назад, можно со спокойной совестью сказать: эмигранты внесли – дистанционно и контактно – достойный вклад в идейное разложение «советского человека». Без них это разложение шло бы медленнее.

Те, кто говорят о невозможности влияния диаспоры на метрополию в тридцатилетие между 1930 и 1960 годами, по умолчанию исходят из того, что общество в СССР было в тот период контуженным и обездвиженным, а страна в целом – большой серой дырой. Но это целиком неверно. Миллионы (не тысячи, а именно миллионы!) людей сомневались и недоумевали, размышляли и делали выводы, жадно ловили информацию и малейшие признаки перемен. Историческая Россия проступала сквозь советскую коросту, и находились живые люди, всей своей сутью подтверждавшие, что это не мираж.

(Добавление уже из другой эпохи. В наши дни в Москве существует сложившееся еще в начале 90-х неформальное содружество иностранцев русского происхождения. Потомки эмигрантов первой и второй волн, едва рухнул коммунизм, а некоторые и в преддверии его обрушения, стали приезжать в Россию на работу и жительство, многие обзавелись здесь вторым паспортом. Наиболее сплоченные собираются дважды в год в одном из ресторанов, принадлежащих выходцу из Венесуэлы Ростиславу Вадимовичу Ордовскому-Танаевскому. Обеду обязательно предшествует общая молитва, а первый тост всегда за Россию. «Местных» тоже радушно приглашают, и я не раз замечал, какое ошеломляющее впечатление производит все это, а также послеобеденное пение под гитару полковых песен времен балканского похода и Первой мировой на тех, кто попал в компанию впервые. Некоторые уходят другими людьми. Благотворное воздействие Второй России уже на Новую Россию продолжается.)

Году, кажется, в 1981-м мой покойный друг Алик Сидоров сказал мне по телефону: «Приезжай, стоит того. Лучше прямо сейчас». Приехать действительно стоило. Оказалось, Алик купил у какого-то подпольного книжника альбом – в коже, огромный – из тех, что называют «подносными». На крышке было оттиснуто:

Имя адресата кто-то старательно выскреб с кожи, непонятно было даже количество букв. Мы ломали голову: кого соскребли? Это мог быть кто-то из московского или союзного руководства того времени. Вероятно, таких альбомов наделали с дюжину, и вот один выплыл.

Заголовок не отвечал содержанию альбома, запечатлевшего никакое не строительство Дворца Советов, а разрушение храма Христа Спасителя. Сто семьдесят две фотографии с поясняющими подписями были пошаговым отчетом об этом вандализме. И еще десяток картинок рассказывали о конкурсе проектов Дворца Советов.